Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Он опустил руку с браслетом, и я увидела, как у него дрогнуло горло. Он убрал браслет в карман, к своей половине сломанного. Это было неправильно и правильно одновременно.

— Я не знал, что он здесь, — ответил он. — Я думал, реестр имен забрали из приюта вместе с сундуком.

— Сундук забрали, — сказала я. — Браслеты оставила Вера. Она знала, что без них дети не доживут до зимы.

Нора поставила чайник на стол и впервые за день посмотрела на Роана прямо. В ее взгляде было то самое кухаркино презрение к людям в форме, которое не зависит от чина и печати.

— Суп остыл, — сказала она. — Садитесь оба. И ты, маленький, тоже.

Я открыла рот, чтобы отказаться, но Олли уже сполз с лавки и сам потянулся к миске. Его рука, которую я только что перевязала, не дрожала.

— Марта, — позвала я, — посади Тису к нам. И мальчиков. Сегодня общий обед.

Роан вытащил из-за пояса журнал и положил его на край стола. Страница была чистой. Он ждал, не записывая ничего, и я впервые поняла, что он действительно не знает, в какую графу нас вписать. Слева сидел инспектор с печатью короны, справа — целительница без лицензии, между ними — мальчик с чужим именем на руке.

— Садись, — сказала я Роану. — Суп горячий.

Он сел. Марта поставила перед ним миску, и он взял ложку как человек, который ест чужой суп впервые за много лет. Я заметила, что он держит ложку левой рукой — привычка, оставшаяся с тех пор, когда в его кармане лежал браслет умершего брата.

Олли доел первым, облизнул ложку и молча положил голову мне на плечо. Его рука под повязкой уже не горела, и я знала, что до утра ожог не доберется до локтя. Это было немного, но это была моя работа, и я сделала ее вопреки клятве.

Роан посмотрел на наши руки — его правая с ложкой, моя левая на голове мальчика — и впервые открыл журнал на чистой странице.

Ложка стукнула о край миски, и Олли вздрогнул у моего плеча. Я прижала его крепче, потому что мальчик не выдержит еще одного громкого звука в этом доме, где громких звуков и так хватает на десятерых.

— Тихо, маленький. Тише.

Роан положил ложку обратно в миску и отодвинулся от стола. Журнал остался раскрытым, и я видела, что он так и не вписал в него ни строчки. Пустая страница смотрела на меня как зеркало, в котором я сама себе не нравилась.

Тиса вошла первой, за ней Марта вела младших — Роя и Лика, мальчика и девочку семи лет, которых я записала под этими именами в первый же день. У Рои на щеке была старая ссадина, у Лики подол рубашки был обожжен с краю. Я перевела взгляд на плиту, потом обратно на детей и поняла, что общий обед был моей ошибкой. Слишком много чужих глаз за одним столом. Слишком много мужчины в форме, даже если он расстегнул мундир до серой рубашки.

Роан заметил, что я смотрю на его грудь, и одернул ворот. Это вышло неловко, и от этого стало только хуже.

— Садитесь, — повторила я громче.

Тиса села рядом с Роаном, и я успела перехватить ее руку, потянувшуюся к его перстню с гербом.

— Не трогай. Поешь сначала.

Она фыркнула, но послушалась. Нора разлила суп, и пар пошел вверх, к низкому потолку, где висели связки сушеных трав. Я чувствовала запах полыни и его кожу — холодный металл, табак и что-то чужое, как из комнаты, в которую не пускают.

— Я отнесу остальным в спальню, — сказала Марта и увела младших обратно к лестнице.

Тиса ела молча, но я видела, как она косится на браслет, торчащий из кармана Роана. Двенадцатый браслет с еловой ветвью и звездой лежал там, где ему не место. У детей в этом доме вообще не должно быть карманов, в которых лежат чужие имена.

— Положи на место, — повторила я.

— Я отдам его завтра, — ответил он.

— Не тебе его возвращать.

Олли у моего плеча перестал дышать. Я почувствовала это раньше, чем увидела, как он замер. Мальчик знал, что браслет его. Знал так, как знают только те, кому имя уже сожгли на коже.

Роан перехватил мой взгляд и впервые отвернулся первым.

— Я оставлю его в подвале, — сказал он тихо. — Завтра утром, с новым обводом. Как обещал.

Это было правильно. И от этого мне стало больно сильнее, потому что правильно сегодня звучало как проигрыш.

Я встала, усадила Олли на лавку и пошла к плите. Чайник был тяжелый, руки плохо слушались, и я пролила немного воды на пол. Тиса подскочила помочь, и я впервые за этот день выдохнула.

— Маленькая моя, — сказала я ей. — Доешь за меня.

Она кивнула и села обратно, и я заметила, что Роан смотрит на нас так, будто увидел впервые. Будто раньше в журнале у него были только графы, а теперь появились живые люди.

— Илана, — сказал он. — Я записал тебя в журнал. Как нарушительницу клятвы. Свободная практика не подтверждена, лечение ведется вопреки документу.

Я поставила чайник и обернулась.

— Записал?

— Да.

— Зачем?

Он закрыл журнал и впервые посмотрел на меня прямо.

— Чтобы малый совет знал, что я видел. И чтобы, когда тебя вызовут, у тебя был свидетель. Что лечение было не тайным, а при инспекторе короны.

Тиса уронила ложку. Я сделала шаг к столу, потом остановилась. Это была самая странная защита, которую мне предлагали за всю мою жизнь: записать как нарушительницу, чтобы потом сказать, что я выполняла свой долг.

— Ты понимаешь, что это стоит тебе места в совете?

— Понимаю.

Я села обратно. Олли снова положил голову мне на плечо, и я погладила его по волосам — молча, чтобы не дать Роану увидеть, как у меня дрожат пальцы.

— Тогда садись, — сказала я. — Суп остыл. И ты, маленькая, тоже.

Роан сел. Мы ели молча, и впервые за три дня в этом доме не было ссоры, а было что-то хуже — двое взрослых, которые умеют работать руками и молчать одинаково хорошо.

Под столом его колено коснулось моего, и я не отодвинулась.

Чайник все еще стоял на плите, и я слышала, как вода внутри поет тонким голосом, когда собирается закипеть. Я не двигалась. Роан сидел напротив, и его колено под столом было теплым, и я впервые не отодвинулась, потому что устала считать, сколько раз за день мне пришлось отступать.