Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я подняла голову. Он сказал это просто, как будто отвечал, который час, и я не нашлась с ответом, потому что мужчина в его положении не сидит с чужими детьми. Он пишет о них, он решает за них, он запечатывает дом, в котором они живут, но не сидит.

— Вы не умеете, — сказала я.

— Я умею молчать, — ответил он. — Дети это любят.

Олли уже пришел на кухню, волоча за собой Тисину кофту, и я заметила, что его запястье, на котором минуту назад был ожог, стало почти чистым, только розовая полоса, тонкая, как нитка. Он посмотрел на Роана, потом на меня, и я прочла в его глазах немой вопрос, который взрослые обычно не понимают.

— Можно, — сказала я ему.

Олли подошел к лавке и сел рядом с Роаном, не близко, но и не на расстоянии, и положил свою здоровую руку на его колено, как будто проверяя, не отодвинется ли. Роан не отодвинулся. Его ладонь легла поверх детской руки, и я впервые увидела, что руки у него не казенные, а рабочие, со старыми мозолями у пальцев.

— Белье к полудню, — сказала я, чтобы не смотреть. — Марта поможет собрать. Вы остаетесь с Олли, Тисой и младшими. Никого не выпускать за ворота, никого не пускать в дом. Если придет поверенный палаты с печатью, скажете, что хозяйка в городе, и спросите письменное основание.

— Имя поверенного? — спросил он, и я услышала, как в его голосе прорезалась та интонация, которая была у него, когда он вел допрос, а не инспекцию.

— Ларс Вельт, — сказала я. — Молодой. Если при нем будет Маркус Дейн, в дом не впускать.

Роан кивнул, и я видела, как он мысленно записал имя. Ларс Вельт, Маркус Дейн, печать, письменное основание. Он записывал мою войну, как свою, и я не знала, как это назвать.

Я сняла передник, повесила его на гвоздь у двери и пошла в сени, где ждала корзина с бельем. Марта Зейн уже стояла над ней, ворча и перебирая простыни, и от ее ворчания в доме сразу стало теплее, как от печки.

— Двенадцать рубашек, — сказала она. — Полотенца, две скатерти, один занавес с кухни. В прошлый раз прачка взяла по три медяка за штуку, итого сорок два, но если поторгуешься, скинет до тридцати.

— Скину, — сказала я.

— И аптекарю занеси, — добавила она тише. — Он не злой, но у него тоже дети. Скажи, что от меня, он войдет в положение.

Я кивнула, подняла корзину и на мгновение остановилась у двери в кухню. Роан сидел к ней спиной, Олли рядом, и оба смотрели в окно, за которым ничего не происходило, кроме мокрого дерева. Тиса сидела на полу у печки, прижав колени к груди, и рисовала пальцем по плите что-то, чего я не могла разобрать.

В кармане у меня лежал платок Роана с инициалами Р. К., и он пах чужими духами, которых я не должна была знать, но знала. Я вышла, не оглядываясь, и за моей спиной закрылась дверь.

До города было два часа пешком по разбитой колее, и я шла, считая шаги, чтобы не считать долги. На седьмой сотне шагов я достала платок, понюхала еще раз, аккуратно свернула и спрятала обратно. Эти духи стоили дороже, чем мазь аптекаря, и я еще не знала, за чей счет буду торговаться.

Прачка принимала белье молча, считая медяки на моей ладони, как будто я могла их недосчитаться. Я сбила цену до тридцати двух, отдала корзину и пошла по узкой улочке к аптекарю, у которого пахло лавандой и почерневшим от времени деревом. Над дверью висела вывеска с тремя ступками, и одна из них была перевязана бечевкой, потому что треснула, и я каждый раз при виде этой ступки думала, что аптекарь мог бы ее починить, но не чинит, потому что она уже стала вывеской.

Аптекарь сидел за прилавком в очках с треснувшим левым стеклом, и при виде меня снял их, положил на расписку и сказал:

— Марта сказала, что ты придешь.

— Пришла, — ответила я и выложила на прилавок мешочек с монетами. — Долг за мазь, до обеда как обещала.

Он взвесил мешочек в руке, не пересчитывая, и я увидела, как его глаза задержались на кожаной папке у моего бедра. Он знал, что я ношу в ней, потому что об этом знал весь квартал, и от этого знания в горле стало горько.

— Мазь дам, — сказал он. — И сверху настойку от ожогов, за малую цену. У меня внук в этом году получил ожог от утюга, я знаю, что такое жечь ребенка.

Я хотела сказать, что не жгу, а лечу, но промолчала, потому что он не про то. Он про то, что в городе уже знали, кто ходит в приют с кожаной папкой и без лицензии, и что скоро придет тот, кому эта папка нужна больше, чем мне.

Я взяла мазь, взяла настойку, сунула в карман сдачу и вышла. До приюта оставалось полтора часа ходу, и я почти дошла до поворота, когда меня догнал мальчишка лет двенадцати в куртке не по размеру и протянул сложенную вчетверо бумагу.

— От палаты, — сказал он. — Сказали в руки.

Первые капли дождя упали мне на лицо, когда я перешла через мост, и я подумала, что не успею до сумерек, но все равно замедлила шаг у перил. Под мостом пахло тиной и мокрым деревом, а в кармане у меня лежало письмо из палаты, и я не могла его выбросить и не могла с ним вернуться.

В приюте горело только одно окно, в кухне, и от этого света в мокрых сумерках стало больно, как от соли на свежей ране. Я вошла через черный ход, чтобы не стучать в парадную дверь, и в сенях пахло хлебом и чем-то еще, чужим, металлическим, и я сначала не поняла чем, а потом поняла: Роан варил лекарство. На плите стоял мой котел, и в нем булькало то, что я замешивала утром от ожогов, и кто-то, кроме меня, знал, куда класть сухую кору и когда снимать с огня.

Я скинула мокрую куртку на лавку и вошла. Марта стояла у стола, резала хлеб, и вид у нее был такой, будто она решала, с чего начать мне рассказывать. Тиса спала на лавке у печки, подложив под голову сложенный передник, и Олли сидел на полу рядом с ней, привалившись к стене, и тоже спал, и