Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Тиса вдруг подалась вперед.

— Можно я подержу? — спросила она тихо.

Я кивнула и подвинулась, давая ей место рядом. Она взяла ладонь Олли в свои, и я увидела, как у нее на запястье тоже вспыхнул старый розовый след, будто откликнулся. Они держались друг за друга так, как держатся дети, которым давно не разрешали касаться. У меня защипало глаза, и я отвернулась к печке.

— Имя, — сказала я в стену. — Мне нужно его имя, чтобы открыть. Оно в браслете, но одной мне не прочитать. Только печать и целитель вместе.

Роан перестал писать.

— Первое действие печати, — сказал он, не поднимая головы. — Я знаю, что это стоит.

Я посмотрела на него через плечо. Он держал перо над строчкой, в которой уже было мое имя как нарушительницы, и его свободная рука лежала на груди, где под рубашкой висела печать на короткой цепи. Чужие духи, которые я не могла отодрать от этого дома, шли от него волной, и я впервые подумала, что эти духи тоже когда-то были именем.

— Вы знаете, что будет после, — сказала я.

— Знаю.

Я выпрямилась, вытерла руки о передник и впервые за утро посмотрела ему в глаза прямо, не из-за стола, не через ребенка, не через бумагу.

— Тогда снимайте цепь. Я подержу браслет, вы поставите печать. И впишете в журнал, что открытие имени проведено инспектором в присутствии целителя без свободной лицензии, по просьбе подопечного.

Роан медленно расстегнул ворот и вытянул цепь. Печать была тяжелой, темного серебра, с двумя вдавленными буквами по ободу, и когда он положил ее рядом с браслетом, обе вещи легли на столе так, будто ждали друг друга давно. Я взяла браслет, наложила его поверх ожога Олли, прижала ладонью и почувствовала, как мальчик вздрогнул всем телом, но не отнял руки. Тиса сжала его пальцы крепче.

— Готов, — сказала я.

Роан взял печать, на мгновение замер и опустил ее на браслет. Раздался тихий сухой щелчок, как будто в замке повернулся ключ, и по столу прошла волна холодного воздуха. Узор на браслете вспыхнул серебром и погас. Олли открыл рот, и по его щеке потекли слезы, но голоса еще не было.

— Подождите, — прошептала я. — Ему нужно сказать вслух.

Мальчик посмотрел на меня мокрыми глазами, сжал губы, набрал воздуха и выдохнул одно слово, которого я раньше не слышала в этом доме. Это было его имя, настоящее, длинное, с мягким звуком на конце. Оно прозвучало в кухне, и я почувствовала, как у меня защипало в горле, потому что впервые за два дня в этом доме стало одним ребенком больше.

Роан отнял печать. Цепь в его руке стала короче на одно звено. Он посмотрел на журнал, где осталась незаполненной строка о моем нарушении, и я видела, как дрожит его перо над бумагой. Он не торопился, и я впервые не хотела, чтобы он торопился. Потом он аккуратно вписал дату, мое имя и рядом, другим почерком, имя ребенка. Почерк был ровный, но в середине имени буквы пошли мелко, как будто рука не хотела отпускать слово.

— Готово, — сказал он и закрыл журнал.

Я кивнула, убрала браслет в жестяную коробку и села на лавку. Олли уже не плакал, он сидел рядом с Тисой и крутил головой, будто впервые видел собственные пальцы. Тиса обнимала его за плечи и смотрела на меня с таким выражением, которое я не заслужила и не могла сейчас разобрать.

Роан положил журнал на край стола, туда, где минуту назад лежал браслет, и я заметила, что страница еще хранила отпечаток серебряного жара. Он посмотрел на меня, и я впервые увидела в его лице не чиновника, а человека, который только что заплатил за чужого ребенка одним звеном в цепи.

— Утро, — сказала я, чтобы вернуть нас обоих в кухню. — Каша стынет. У нас осталось одиннадцать детей и два дня.

Он коротко кивнул, и я впервые поняла, что этот кивок был не уступкой, а обещанием. За окном пахло мокрым деревом и дымом, и где-то на чердаке скрипнула половица, будто маленький дракон проверял, остался ли в доме кто-то, кому можно вернуться человеком.

Каша стыла в чугунке, и я не могла заставить себя подойти к печке. За окном мокрое дерево пахло так, как пахнут вещи, которые пытаются забыть, что были живыми. Роан сидел на лавке напротив, и его колени почти касались моих, потому что кухня у Веры всегда была тесной для чужих. Он не торопился уходить, и я впервые не хотела, чтобы он торопился.

— Долг, — сказала я, чтобы вернуть нас в работу. — Книга дома.

Он кивнул, подвинул к себе тетрадь, в которой я вела учет, и я увидела, как его пальцы задержались на записи трехдневной давности. Там было мое имя, выведенное его же рукой, мелко и ровно, как строчка в реестре мертвых.

— Двенадцать детей, — сказала я. — Двенадцать ртов, двенадцать ожогов, двенадцать браслетов. Утром я кормлю, потом обход, потом соль и мука. Долг по прачечной за два месяца. Долг по дровам. Долг аптекарю за мазь, которую я взяла под честное слово. И отдельной строкой — моя клятва, которая стоит мне права лечить с той минуты, как я вошла в этот дом.

Он слушал, не перебивая, и в этом было что-то невыносимое. Мужчина в мундире, который записывает мой долг, пока я стою в фартуке с чужой кухни, — это я знала. Мужчина, который слушает мой долг так, будто примеряет на себя, — это было новое.

— Аптекарь ждет до вечера, — сказала я. — Если не снесем монету, завтра мази не будет.

Роан положил тетрадь на колени и посмотрел на меня снизу вверх, и от этого взгляда у меня сжалось горло, потому что я не привыкла, чтобы инспектор смотрел на хозяйку снизу.

— У меня есть жалованье за два месяца, — сказал он. — Оно в казне, но я могу написать требование.

— Нет.

Он замолчал. Я знала, что он поймет, почему. Жалованье инспектора, которое приходит в дом приюта, — это уже не помощь, это уже цена. Завтра он запишет в журнал, что я приняла деньги короны, и эта запись будет стоить мне больше, чем любая мазь аптекаря.

— Тогда прачечная, — сказала я. — Я отвезу белье в город сама, по дороге закрою часть долга. Но у меня нет никого, кто посидит с детьми, пока меня нет.