Одержимость - Джулия Сайкс

Дэйн.

В чёрном пиджаке, с безупречно расстёгнутой белой рубашкой, из которой чуть-чуть выглядывает грудь. Это мгновение — как стоп-кадр. Он тянет рукав, чтобы посмотреть на свои Rolex, и в этот момент я замечаю, как играет свет на его запястье. Его бровь чуть приподнимается, взгляд находит мой — зелёный, спокойный, но проникающий глубже кожи.

Я переминаюсь с ноги на ногу, мои чёрные босоножки будто вдруг стали выше, чем я помнила. Щёки пылают — стыдливо, ярко, в точности совпадая с оттенком картины, стоящей за его спиной.

— Извини, что опоздала, — говорю я. Голос выходит мягким, с ноткой смущения.

Я ненавижу опаздывать. Слишком много раз я приходила куда-то с матерью, когда все уже начали без нас. Мне не хочется напоминать себе её.

Но он только улыбается. Широко. Тепло. С той самой лёгкостью, которая сбивает дыхание.

— Это моя вина, — отвечает он, и его английский акцент снова обволакивает, как мягкий плед. — Мне следовало подождать вас здесь. Проводить вас наверх.

Он протягивает руку — красиво, сдержанно, будто мы в каком-то фильме о викторианской любви.

Я смотрю на его ладонь, чуть обалдев.

Когда-то меня учили принимать такие жесты. С благородством, с высоко поднятым подбородком и знанием этикета. Но за последние годы я отреклась от этой жизни. Я хотела быть обычной. Свободной.

Но в его манерах нет показухи. Он просто… такой. С самого начала.

И что-то внутри меня откликается. Тихо. Осторожно.

Как будто в этой руке — не только помощь. Но и обещание.

Обещание чего-то другого.

Чего-то, что мне всё-таки хочется — даже если страшно.

Мои губы изгибаются в моей собственной улыбке, и я вхожу в лифт, чтобы присоединиться к нему. Моя рука скользит по его руке, мои пальцы покоятся на его предплечье.

На мгновение я вспоминаю ужасную ночь моего бала дебютанток и перформативный бред, который скрывает гниение в основе южного «высшего общества».

Я делаю вдох и заставляю эти воспоминания уйти. Я не позволю им испортить эту ночь с Дэйном.

Шок парализует меня, когда он небрежно касается моих волос, проводя своими длинными пальцами по фиолетовой пряди. Они завиты свободной волной, и я намеренно держу их зачесанными вперед по привычке.

— Мне нравится, — замечает он, и его глубокий голос, кажется, грохочет во мне. — Почему фиолетовый?

— Это мой любимый цвет, — отвечаю я.

— Он тебе идет.

Я краснею от его комплимента и говорю, прежде чем успеваю остановиться. — Мой отец говорил, что отречется от меня, если я когда-нибудь покрашу волосы.

Я лепечу, чтобы хоть как-то разрядить напряжение, которое повисло между нами в тесном лифте, словно густой туман. Оно давит, щекочет кожу, кружит голову — я чувствую себя странно лёгкой, будто могу взлететь, хотя внутри всё скручено в тугой узел от нервов.

— Но я мечтала об этом с тринадцати, — продолжаю я, цепляясь за разговор. Когда два года назад я бросила колледж и начала жизнь заново, я сразу покрасила волосы в аметистовый — как обещание себе, что теперь буду жить по своим правилам. — Так что я ни капли не жалею. Мой менеджер в кафе не против. Преимущество жизни вне офиса.

— Прекрасно, — отвечает Дейн, и хотя он больше не смотрит прямо на мои волосы, его палец всё ещё держит один из локонов, нежно обвивая его, как драгоценность. А его глаза… зелёные, тёплые, изучающие. Он смотрит на меня так, будто запоминает каждую черту, оставляя на коже невидимые следы.

Щёки пылают, но теперь уже не от стыда — это удовольствие. Мне нравится его внимание, нравится это чувство, будто я в центре его мира. Я вдыхаю глубже и, к своему ужасу, почти тянусь к нему, пьянея от его запаха — тёплый, кедровый, немного пряный. Мужской. Опасный.

— А твой любимый цвет? — спрашиваю я, желая узнать хоть что-то ещё о нём. Вопрос звучит немного по-детски, но мне всё равно.

— Синий, — отвечает он, и в этот момент его взгляд встречается с моим. Прямо. Без фальши. Словно проникает в меня, разбирает на части.

Я склоняю голову назад, как будто магнитом тянет ближе к нему. Я не понимаю, что происходит, но не хочу, чтобы это заканчивалось.

Звон лифта разрезает этот хрупкий момент. Дейн проводит пальцем по моему локону, словно прощаясь с ним, и отступает. Странное чувство пустоты опускается в грудь, и я выпрямляюсь, собирая себя по кусочкам. Это нелепо — он всего лишь коснулся моих волос, но мне кажется, что он обнажил меня.

Я машинально хватаюсь за его руку — крепкое предплечье под пальцами, якорь в этой мягкой, зыбкой реальности.

Мы выходим на крышу. Слева — бар под тентом, защищающим от заходящего солнца. Справа — золотой свет, будто сироп, разлит по небу и зданиям. Он льётся на церковные шпили, на розовые облака, на наш город, и у меня щемит сердце от желания схватить это ощущение кистью и перенести на холст. Но я не двигаюсь. Моя рука всё ещё в его. И я не могу — не хочу — отпускать.

Трепет проходит по телу, как лёгкий электрический ток. Опьяняюще. Опасно.

У бара он подзывает бармена лёгким движением головы — не требовательно, но с уверенностью человека, привыкшего, что его слушают. Я даже не сразу замечаю, что он делает заказ и за меня, пока передо мной не оказывается бокал шампанского. Мелькает удивление.

Я смотрю на него — немного упрямо.

— Что-то не так? — спрашивает он.

— Я собиралась заказать что-то другое, — отвечаю я, чуть пожимая плечами.

Я не могу позволить себе дорогие напитки, но говорить об этом — как будто выдать себя с головой. Мой план был прост: один коктейль — и домой. Два — уже слишком.

Он приподнимает бровь. — О? Тебе не нравится шампанское?

— Я хотела клубничный дайкири, — говорю как можно спокойнее, будто не придаю значения.

Он хмыкает — низко, глубоко, и от этого звука внутри всё сжимается. Он обволакивает меня, как тёплое покрывало.

— Конечно. Надо было догадаться, что ты выберешь что-то сладкое.

Я склоняю голову, пристально на него глядя.

— И откуда ты знаешь?

Он улыбается — полунасмешливо, но не жестоко.

— Значки на твоём фартуке, — объясняет он. — Особенно тот с радостным пончиком.

Я смеюсь. И вдруг слышу, как этот смех звучит — лёгкий, нежный, почти девичий. Я не узнала в нём себя. Но мне он нравится.

— Я не знала, что ты так внимательно изучаешь мои булавки, — пробормотала я, больше для того, чтобы скрыть дрожь