Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис

варимся в собственном соку, и это начинает напоминать дурной бесконечный цикл. Нам нужна встряска. Смена декораций. Поэтому в эти выходные я везу всех на вылазку. В загородный дом моих родителей. Свежий воздух, природа, никаких школ и никаких… — она чуть заметно запнулась, — …напоминаний. Просто мы, лес и возможность поговорить по душам без этих проклятых стен.

Эвелин, конечно же, встретила идею с восторгом. Вивьен пожала плечами, что означало её молчаливое согласие. Беатрис кивнула с своей обычной холодной вежливостью. Лилиана лишь испуганно взглянула на Алисию, словно та предложила ей отправиться на казнь, но не стала возражать. Кай почувствовал приступ паники. Несколько дней наедине со всеми ними? С Эвелин, которая не упустит шанса? С Лилианой, на которую ему придётся смотреть? Это было хуже любой пытки.

Но отказаться он не мог.

Дом родителей Алисии оказался большим, старым, немного запущенным деревянным срубом на опушке леса. Воздух пах смолой, прелой листвой и тишиной, такой густой, что её почти можно было потрогать. Первое время все чувствовали себя скованно, непривычно вне своих школьных ролей. Но Алисия оказалась права — природа и смена обстановки постепенно делали своё дело.

Вечером они разожгли костёр на заросшем мхом камне у озера. Алисия принесла из дома пледы, а её младший брат, случайно оказавшийся там, — гитару и несколько бутылок вина, строго-настрого приказав «не травиться до смерти».

Вино лилось рекой. Сначала понемногу, робко, а потом всё смелее. Даже Беатрис позволила себе расслабиться, её идеальная маска на мгновение сползла, открыв усталое, обычное лицо. Вивьен, сидевшая чуть поодаль, уставившись на пламя, казалось, на время отпустила свою язвительность. Алисия перебирала струны гитары, напевая что-то тихое и меланхоличное.

А Эвелин… Эвелин расцвела. Вино, свобода, ночь — всё это раскрепостило её окончательно. Она смеялась громче всех, рассказывала самые дурацкие истории, и её внимание всё больше и больше фокусировалось на Кае. Она подсаживалась к нему ближе, дотрагивалась до его руки, поправляла воротник его рубашки, её смех звенел у него прямо в ухе. Она флиртовала с ним открыто, нагло, на глазах у всех, и Кай, опьянённый вином, ночным воздухом и её близостью, не сопротивлялся. Он отвечал на её улыбки, смеялся её шуткам, его рука сама нашла её талию и осталась там.

Он видел, как Лилиана, сидевшая напротив, по другую сторону костра, с каждым его смехом, с каждым его взглядом в сторону Эвелин, словно угасала. Она сидела, обняв колени, укутавшись в большой плед, и смотрела не на огонь, а куда-то в темноту леса. Её лицо было неподвижным и абсолютно пустым. Казалось, она даже не дышит.

И чем веселее становилось ему и Эвелин, тем больше сжималось его сердце от тяжёлого, давящего чувства вины. Он пытался поймать взгляд Лилианы, послать ей что-то — извинение, объяснение, но она упорно смотрела в никуда. Она стала призраком на этом празднике жизни, немым укором его собственной слабости.

В какой-то момент Эвелин, разгорячённая вином и его вниманием, громко заявила, что знает, как нужно гасить костёр, и, схватив бутылку с водой, выплеснула её прямо в огонь. Раздалось громкое шипение, в небо взметнулся столб пара и пепла, все закашлялись и засмеялись. В этой суматохе Кай на секунду отвел взгляд от Эвелин и посмотрел на место Лилианы.

Оно было пусто. Плед сбился в кучу, как будто его сбросили в спешке.

Сердце Кая упало. Он резко встал.

— Куда ты? — с обидой в голосе спросила Эвелин, цепляясь за его руку.

— В дом. В туалет, — солгал он, высвобождаясь из её хватки.

Он почти побежал к тёмному силуэту дома. Его охватила внезапная, иррациональная паника. Ему казалось, что если он не найдёт её сейчас, сию секунду, случится что-то непоправимое.

Дверь в дом была не заперта. Внутри пахло старой древесиной, воском и яблоками. Было тихо и пусто. Он бесшумно прошёл по коридору, заглядывая в открытые двери. В гостиной, в столовой… Никого.

Потом он услышал тихий, прерывистый звук. Едва слышный всхлип. Он шёл на этот звук, как на маяк, и остановился у полуоткрытой двери в дальней, видимо, гостевой комнате.

Лилиана сидела на краю большой деревянной кровати, спиной к нему. Её плечи мелко вздрагивали. Она плакала. Тихо, безнадёжно, по-детски всхлипывая в кулак.

— Лилиана? — тихо позвал он, переступая порог.

Она вздрогнула и резко обернулась. Её лицо было залито слезами, глаза — огромные, распухшие от плача, полные такой бездонной боли, что у него перехватило дыхание.

— Уйди, — прошептала она, и её голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Пожалуйста, просто уйди. Вернись к ней.

Он не ушёл. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Комната была погружена в полумрак, лишь полоска лунного света падала из окна на половицы.

— Почему ты с ней? — выдохнула она, глядя на него с таким недоумением и отчаянием, словно он был загадкой, которую она не в силах была разгадать. — Почему? Она… она ведь совсем не такая. Она громкая, она… ты же видишь, как она ко мне относится? Почему ты?

Вопрос повис в воздухе. Простой, детский, и оттого самый страшный. Почему? Кай не знал, что ответить. Потому что она весёлая? Потому что с ней легко? Потому что она не напоминает ему о его слабости? Потому что он боится её самой, её тишины, её хрупкости, которая требует от него быть сильным? Как он может объяснить это ей? Как может объяснить это самому себе?

Он молчал. И его молчание было красноречивее любых слов.

Лилиана снова разрыдалась, закрыв лицо руками. Её худенькая спина снова затряслась.

И тогда им овладело странное, безумное чувство — смесь жалости, вины, опьянения и того самого желания убежать от реальности, от необходимости выбирать, от необходимости быть взрослым и ответственным. Он видел перед собой не объект своего вожделения, как с Эвелин, а живое, страдающее существо, которое он предал. И единственным известным ему в его состоянии способом утешить, замять эту боль, показать, что он не совсем монстр, было физическое прикосновение.

Он подошёл к кровати, опустился перед ней на колени и взял её руки, отрывая от её лица. Они были холодными и влажными от слёз.

— Прости, — прошептал он хрипло, и это было единственное, что он мог выжать из себя. — Прости меня, Лилли.

Она смотрела на него сквозь пелену слёз, и в её взгляде читалась не просто боль, а полная потерянность, растерянность утопающего, который хватается за соломинку.

Он