Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис

как раз про неловкое признание! — выпалила она, даже не дожидаясь формального разрешения, и запустила руку в ярко-розовый рюкзак, извлекая оттуда такую же яркую тетрадь, испещрённую блестящими наклейками.

Она начала зачитывать с таким стремительным энтузиазмом, что слова сливались в один весёлый, неудержимый поток.

***«— Я люблю тебя! — выпалила она, и тут же захотелось провалиться сквозь землю, в самую магму, желательно прямо сейчас. Не потому что она не думала об этом — она это делала всем своим трепетным, глупым сердцем! — а потому что сказала это в самый неподходящий момент. А именно: в тот момент, когда он, весь красный от натуги и, вероятно, сдерживаемой ярости, пытался вытащить из унитаза её котёнка, который умудрился не только утопить там её новый, невероятно дорогой, блестящий, розовый смартфон, но и самому едва не последовать за ним в канализационные глубины.

Он замер с полусогнутой спиной, его лицо выражало такую гамму чувств — от чистейшей, беспримесной ярости до полнейшего, абсолютного, космического недоумения, — что она сначала громко, истерично расхохоталась. Потом заплакала. Потом снова засмеялась, уже сквозь слёзы. Котёнок, воспользовавшись паузой, выбрался из воды, флегматично отряхнулся, обрызгав всё вокруг, и устроился на коврике «Добро пожаловать!», как ни в чём не бывало, принявшись вылизывать лапу.

— Что? — только и смог выдавить он, смотря на неё, как на существо с другой планеты, которое только что материализовалось в его ванной.

— Ничего! — всхлипнула она, размазывая по лицу тушь, сопли и унитазную воду. — Просто я тебя люблю. И мой котёнок — идиот. И я, наверное, тоже. И мне очень жаль телефон.

Он медленно выпрямился, поставил руки в боки, посмотрел на неё, на мокрого кота, на унитаз, и вдруг расхохотался. Это был самый искренний, громкий и прекрасный звук, который она когда-либо слышала.

— Ну вот, — сказал он, подходя и обнимая её липкие от слёз и воды щёки. — Теперь и я тебя люблю. И твоего дурацкого, канализационного котёнка. Но сначала мы купим тебе новый телефон. Самый розовый. И запрём ванную на ключ. На сто замков».***

Контраст был ошеломляющим. После леденящего душу рассказа Вивьен история Эвелин прозвучала как взрыв солнечного света в тёмной, душной комнате. Несколько человек невольно улыбнулись. Даже на идеально скульптурном лице Беатрис дрогнули уголки губ. Это было глупо, неправдоподобно, наивно и до невозможности жизнерадостно. Эвелин закончила читать и посмотрела на всех с таким ожиданием и жаждой одобрения, что было невозможно её не похвалить.

— Мило, — сухо прокомментировала Вивьен, не глядя на неё, перелистывая страницу своей книги.

— Очень по-твоему, Эвелин, — улыбнулась Алисия, и в её глазах на мгновение мелькнуло настоящее тепло. — Спасибо, что внесла немного света. Это важно.

Но внимание Кая было приковано не к сияющей Эвелин. Он смотрел на Лилиану. Её история, её «невысказанное», висело в воздухе тяжёлым, не озвученным грузом. Она сидела, не двигаясь, её взгляд был прикован к собственным пальцам, скрюченным от напряжения, впившимся в тетрадь так, что костяшки побелели. Алисия мягко кивнула ей, и её голос стал ещё тише, ещё бережнее.

— Лилиана? Может, поделишься с нами? Не обязательно стихом. Может, просто мыслями? Чувствами? Всё, что придёт в голову.

Лилиана вздрогнула, словно её ударили током. Она затрясла головой, её глаза наполнились паническим, животным страхом, который резанул Кая по живому.

— Нет… я… я не могу… после… после таких сильных текстов… моё… это не то… это ничего не стоит… это просто глупые строчки… — её голос был едва слышным, прерывистым шёпотом, полным такого отчаяния, что Каю захотелось встать и крикнуть, что это не так.

Его сердце сжалось. Он видел, как ей больно, как она хочет быть частью этого мира, быть услышанной, но что-то не отпускает её, держит в тисках чудовищного, всепоглощающего страха. Он попытался встретиться с ней взглядом, послать ей хоть каплю поддержки, ободрения, молча сказать: «Я здесь. Я понимаю». Но прежде чем их взгляды могли встретиться, он услышал тихий, ледяной, отточенный до бритвенной остроты голос Вивьен. Она не смотрела ни на него, ни на Лилиану, уставившись в свою книгу, но каждое её слово было ударом точно в цель.

— Не трать силы, новичок, — произнесла она с лёгкой, язвительной усмешкой, от которой кровь стыла в жилах. — Хрупкие вещи бьются. Лучше предоставить их самим себе. Некоторые люди рождаются для тишины.

Тишина в комнате стала абсолютной, звенящей, давящей. Даже Эвелин онемела, её улыбка медленно сползла с лица. Слова Вивьен повисли в воздухе, ядовитые и неумолимые, как приговор. Кай увидел, как по лицу Лилианы скатилась единственная, чистая, как стекло, слеза. Она упала на страницу её тетради и растеклась, размывая несколько аккуратно выведенных строчек.

В тот момент Кай возненавидел Вивьен. Возненавидел её холодную, бесчеловечную проницательность, её способность находить самое больное место и давить на него без малейшей жалости. Но больше всего он возненавидел себя — за свою слабость, за то, что не нашёл слов, чтобы защитить Лилиану, за то, что позволил этому яду отравить воздух.

Алисия тяжело вздохнула, и в её вздохе читалась вся усталость мира.

— Вивьен, пожалуйста. Не надо. Лилиана, дорогая, никто не торопит. Всё в своё время.

Но атмосфера была безнадёжно испорчена. Собрание быстро и бесславно завершилось. Девушки стали собирать свои вещи под аккомпанемент затяжного, тоскливого дождя за окном. Кай чувствовал себя опустошённым, выпотрошенным. Он видел, как Лилиана, не поднимая глаз, стремительно, почти бегом, выскользнула из кабинета, словно боясь, что её вот-вот настигнут.

Он сам хотел поскорее сбежать, уйти от этого гнетущего чувства вины и беспомощности, унестись куда подальше на гребне той беспечной энергии, что исходила от Эвелин. И словно прочитав его мысли, она материализовалась рядом с ним, её рыжая грива ткнулась ему в плечо.

— Ну и мрачняк сегодня, — прошептала она ему на ухо, её дыхание пахло мятной жвачкой. — Пойдём, развеемся. От меня не отвертишься.

Её пальцы вцепились в его рукав с силой, не предполагавшей отказа. Она потянула его за собой в коридор, прочь от гнетущей атмосферы кабинета, и Кай, оглушённый собственными мыслями, почти безвольно позволил себя увлечь. Он нуждался в этом — в шуме, в движении, в чём-то простом и прямолинейном, что могло бы заглушить сложный, болезненный клубок эмоций внутри него.

Она привела его не к выходу, а в пустой кабинет химии через коридор. Воздух здесь пахнет пылью, старой древесиной и едким, химическим запахом, застоявшимся