Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис

Затем свою новую притчу рассказала Жасмин — историю о слепом скульпторе, который лепил лица по голосам людей, и о том, как одно несказанное слово могло исказить все творение. История была прекрасной, поэтичной, но, как всегда у Жасмин, уводила куда-то в сторону от главной темы, оставляя больше вопросов, чем ответов.

Алисия прочла элегантное стихотворение в прозе о дожде, который смывает краски мира, обнажая его настоящую, серую, но от того не менее прекрасную суть. Это было изящно, умно и по-настоящему красиво.

И снова настала очередь Лилианы. Она, казалось, даже уменьшилась в размерах в своем углу, когда на нее обратились все взгляды.

— Лилли? — мягко подтолкнула ее Алисия. — Покажешь нам что-нибудь? Может, новое стихотворение?

Лилиана молча замотала головой, прижимая к груди свою тетрадь. Ее глаза были полны панического страха.

— Нет… я… я не могу… после… после того, что все… это не то… не стоит…

— Полно тебе, — вмешалась Эвелин. — Твои стихи самые душевные! Покажи!

Но Лилиана только сильнее сжалась, словно улитка, вжавшаяся в раковину. Казалось, она вот-вот расплачется. Кай видел ее страх, и ему стало ее безумно жаль. Он понимал это чувство — страх показать что-то сокровенное, вывернутое наизнанку, и быть непонятым или, что хуже, осмеянным.

И в этот момент его собственный страх отступил перед желанием помочь ей. Сделать так, чтобы она не чувствовала себя одной на этом ристалище.

— Можно я? — неожиданно для себя произнес он. Голос прозвучал громче и увереннее, чем он ожидал.

Все, включая Лилиану, удивленно уставились на него.

— Ого! — прошептала Эвелин.

— Наконец-то, — бросила Вивьен, откладывая свою книгу и с интересом складывая руки на груди.

— Конечно, Кай, — улыбнулась Алисия. — Мы будем только рады.

Кай почувствовал, как у него пересыхает во рту. Руки стали влажными. Он сглотнул, достал из рюкзака свою потрепанную тетрадь в картонной обложке и открыл ее на случайной странице. Его пальцы дрожали.

— Это… это просто набросок. Небольшой рассказ. Называется… «Тишина после грозы».

Он начал читать. Голос поначалу срывался, но постепенно он увлекся, забыв о слушателях. Это была история о человеке, который после тяжелой потери — он не уточнял, какой именно — перестал слышать звуки мира. Для него все вокруг замолкло. Он не слышал ни шума города, ни пения птиц, ни голосов людей. Он жил в полной, абсолютной тишине, и эта тишина сводила его с ума, становясь самым громким звуком из всех возможных. Он пытался вернуть себе слух — врачи, целители, шарлатаны — но все было тщетно. И вот однажды, бродя по пустынному парку после ночной грозы, он вдруг услышал. Не звук. А его отсутствие. Но не ту мертвую, давящую тишину, что была с ним все это время, а живую, насыщенную, наполненную смыслом. Тишину мокрого песка под ногами, тишину капель, падающих с листьев, тишину своего собственного сердца. И в этой новой тишине он нашел не успокоение, а примирение. Примирение с болью, с потерей, с самим собой.

Кай закончил и поднял глаза. В комнате было тихо. Та самая тишина, о которой он только что читал. Все смотрели на него с разными выражениями лиц.

Эвелин смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых стояли слезы.

— Боже… Кай… это так грустно… и так красиво…

Жасмин кивала с закрытыми глазами, словно продолжая переживать услышанное.

— Тишина как звук… Да… это очень верно. Очень глубоко.

На лице Алисии играла мягкая, одобрительная улыбка.

— Спасибо, Кай. Это было очень проникновенно. По-настоящему.

Даже Беатрис смотрела на него с неподдельным интересом, ее пальцы замерли над планшетом.

— Неплохо для наброска, — произнесла она, что с ее стороны было высшей похвалой. — Тема раскрыта нестандартно. Чувствуется личный опыт.

Но самый важный взгляд был взгляд Лилианы. Она смотрела на него не отрываясь, и в ее зеленых глазах не было больше страха. Было восхищение, понимание и та самая благодарность, что и в прошлый раз. Она молча улыбнулась ему, и этой улыбки было достаточно, чтобы все сомнения и страхи Кая развеялись.

И тут раздался голос Вивьен. Резкий, как удар хлыста.

— Сентиментальная чушь.

Тишина в комнате стала гробовой. Эвелин аж подпрыгнула на месте.

— Вивьен! Как ты можешь!

— Тихо, — отрезала Вивьен, не сводя с Кая своих фиолетовых глаз. Ее взгляд был колючим, анализирующим, безжалостным. — Ты сказал, что это набросок. Значит, ты ждешь критики. Или пришел сюда за дешевыми комплиментами?

Кай почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он сглотнул, пытаясь найти слова, но не нашел.

— Я… я…

— В чем проблема, Вивьен? — вмешалась Алисия, и в ее голосе впервые прозвучали нотки холодности.

— Проблема в лексике, — парировала Вивьен. — Она дешевая и избитая. «Громкая тишина», «кричащая пустота» — это клише уровня подросткового дневника. Проблема в структуре. Ты десять раз повторяешь одну и ту же мысль, просто разными словами. Создается ощущение, что ты сам не очень веришь в то, что пишешь, и пытаешься убедить в этом в первую очередь себя. Проблема в финале. Это не катарсис, это сладкая пилюля, призванная утешить читателя. Настоящая боль так не работает. Она не заканчивается примирением под звуки падающих капель. Она грызет изнутри годами. Твой рассказ — это красивая открытка. Блестящая, лакированная. Но пустая внутри.

Она закончила и откинулась на спинку стула, продолжая смотреть на него с вызовом. Кай сидел, словно парализованный. Каждое ее слово било не в бровь, а в глаз. Он узнавал в ее критике свои собственные, самые потаенные страхи относительно своего творчества. Это было больно. Невыносимо больно. Унизительно.

— Вивьен, это перебор, — тихо, но твердо сказала Алисия.

— Нет, — неожиданно для всех произнес Кай. Его собственный голос показался ему чужим. — Она… она права.

Все удивленно перевели взгляд на него.

— Клише… да, — продолжал он, с трудом подбирая слова. — И про повторение… я и сам это чувствовал. Про пилюлю… не знаю. Но в чем-то она права.

Он посмотрел на Вивьен. Та смотрела на него уже без насмешки, с каким-то новым, оценивающим интересом.

— По крайней мере, ты умеешь слушать, — заметила она. — Уже неплохо. Для начала.

Эвелин все еще пылала от возмущения.

— Все равно это было жестоко! Он же старался!

— В искусстве нет места нежной