Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова

Рейнар посмотрел на неё пристально.

— Кто сказал?

Элина почти ответила: «он сам». Но вовремя сдержалась. Тайна. Имя. Очаг.

— Я вижу по его состоянию, — вывернулась она. — В жару нельзя тревожить.

Рейнар не поверил. Но спорить не стал. Он приоткрыл дверь так, чтобы не скрипнула, и заглянул.

Постоялец лежал неподвижно. В тусклом свете было видно только бледное лицо и бинт на боку.

Рейнар смотрел долго. Потом тихо выдохнул.

— Клеймо Дымных, — сказал он почти неслышно. — Или что-то очень похожее.

Элина не знала, что такое «Дымные». Но по тону поняла: это не просто банда. Это что-то, чего боятся даже дозорные.

— Мортен не имел права… — пробормотал Рейнар, скорее себе.

— Он всегда имеет право, когда у людей долги, — резко сказала Элина.

Рейнар повернулся к ней, и в его взгляде вспыхнуло раздражение — не на неё, а на ситуацию.

— Вы лечили его? — спросил он.

— Да.

— Чем?

— Травами. Кипятком. Солью. — Элина подняла подбородок. — Тем, что у меня есть.

Рейнар сделал шаг ближе и вдруг взял её руку — резко, как проверяют оружие. Пальцы его были тёплые, сильные. Он повернул её ладонь, посмотрел на подушечки пальцев, испачканные травяной кашицей и подсохшей кровью.

— У вас руки дрожат? — спросил он так тихо, что это прозвучало почти… странно.

Элина поняла: он проверяет, не ведьма ли она, не алхимик ли, не подмешала ли чего-то запрещённого.

— Нет, — ответила она честно. — Потому что если я начну дрожать, он умрёт.

Рейнар отпустил её руку. В его лице на секунду появилась тень признания — короткая, почти незаметная.

— Если он проснётся, — сказал он, — это может плохо закончиться для вас.

— Для меня и так всё плохо, капитан, — устало ответила Элина. — Но я умею считать риски.

Рейнар хмыкнул — почти улыбка, но без тепла.

— Я поставлю дозорного у тракта. Не у двери. — Он будто сам себе не понравился за эту уступку. — Если что-то выйдет — я узнаю.

— Спасибо, — тихо сказала Элина, и сама удивилась, как искренне это прозвучало.

Рейнар задержал взгляд на её лице, будто хотел сказать что-то ещё. Но вместо этого коротко бросил:

— Не верьте Мортену. И… — он помолчал, — не верьте дому.

Элина хотела ответить «а кому тогда верить?» — но он уже развернулся и ушёл по коридору.

И когда его шаги стихли, таверна снова сделала свой тихий, довольный скрип, словно сказала: «вот. Теперь снова только ты и я».

День тянулся вязко. Элина несколько раз поднималась наверх, проверяла дыхание постояльца, меняла компресс, давала ему чуть разбавленной «еды» и воды. Каждый раз сердце подпрыгивало, когда он шевелился, и каждый раз она ловила себя на том, что слушает дом так же внимательно, как слушает пациента.

К вечеру стало хуже. Жар у постояльца поднялся, бинт намок, дыхание стало частым.

Элина кипятила воду снова и снова, ругала себя за отсутствие нормальных средств, за то, что она одна, за то, что в этом мире даже мёд — роскошь.

Она разожгла печь сильнее — и на этот раз огонь держался уверенно. Таверна будто получала удовольствие от работы: тепло расползалось по камню, воздух становился мягче.

Награда.

И тут же цена: внизу, у стойки, свечи вдруг дрогнули и стали гореть короче, как будто кто-то съедал их свет.

Элина подняла взгляд — и увидела, как тень в углу сгущается, будто слушает её мысли.

— Хватит, — сказала она дому. — Я не буду гадать. Я не буду задавать вопросы. Я буду делать дело.

Шёпот не ответил. Но свечи перестали гаснуть так быстро. Тень отступила на полшага.

Элина поняла: дом действительно питается не только кровью или холодом. Он питаетсявниманием к тайне. Когда она начинает «хотеть знать» — он тянется. Когда она занимается делом — он отходит.

Постоялец был тайной. Дом хотел его тайну. И если Элина начнёт её вытаскивать — дом разрастётся.

Это знание было холодным, но полезным.

Ночью, ближе к полуночи, постоялец снова пришёл в себя. На этот раз ненадолго, но достаточно, чтобы Элина услышала его хриплый шёпот:

— Не… входи… после…

Он не договорил. Только пальцы снова сжали её запястье, и она ощутила под его ладонью тот же странный холод, что исходил от клейма.

— Я не войду, — прошептала Элина. — Я обещаю.

Он посмотрел прямо на неё — и впервые в его взгляде было что-то очень человеческое: благодарность, смешанная с отчаянием.

— Тогда… скажи… своё имя.

Элина замерла.

Обет. Имя. Не солги.

Она могла бы сказать «Марина». Это правда — для неё. Но дом уже принял «Элину». Долги — Элины. И если имя — ключ, то неправильный ключ может закрыть её навсегда.

Она выдохнула и сказала:

— Элина.

Постоялец чуть кивнул, словно это было важнее, чем всё остальное. И снова провалился в сон.

Элина вышла из комнаты и закрыла дверь осторожно.

Часы у неё не было. Но по внутреннему ощущению — по тому, как сгущался воздух и как дом начинал «шевелиться» — она понимала: полуночь близко.

Она спустилась вниз и остановилась у печи, словно у живого существа.

— Я не буду заходить, — сказала она. — Я держу слово.

Дом будто прислушался.

Элина вдруг почувствовала необходимость сделать что-то ещё — не для дома, не для Мортена, не для Рейнара. Для себя. Чтобы не сломаться.

И, не до конца понимая зачем, она тихо сказала в сторону огня:

— Я не всегда была Элиной.

Печь щёлкнула. Огонь вспыхнул ярче.

Элина сглотнула и добавила — так же тихо, будто признавалась стенам:

— Меня звали Марина. Там… раньше.

Дом не рассмеялся. Не взвыл. Не запер её. Он просто… потеплел. Камень стал тёплым под ладонью, а свечи перестали чадить.

И в этот момент наверху раздался звук.

Не стон. Не шаг.

Скрип окна.

Элина застыла.

Потом — тихий удар, будто что-то тяжёлое опустили на пол. И снова тишина.

Полуночь.

Она стояла у лестницы, сжимая перила так, что побелели костяшки. «Не входи после полуночи». Условие Мортена. И, возможно, спасение для неё.

Но там наверху мог умирать человек. Или, хуже, мог просыпаться тот, кого нельзя будить.

Элина сделала шаг к лестнице.

Дом тут же дохнул холодом — как предупреждение, как толчок.

—