Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова

Она заставила себя думать о практическом.

Нужно уложить его в комнату. На втором этаже было несколько дверей. Одна из комнат пахла сыростью, другая — старым табаком. Третья, в конце коридора, была ближе всего к лестнице и имела окно на тракт.

Элина выбрала эту — чтобы слышать, если кто-то подойдёт снаружи.

Она перетащила постояльца наверх сама. Вернее, почти сама: сначала пыталась поднять его на плечо, но он оказался слишком тяжелым. Пришлось волочь, придерживая голову, останавливаясь на каждой ступеньке, ругаясь шепотом.

Таверна, будто издеваясь, сделала ступени особенно скрипучими.

— Тише, — прошептала Элина сквозь зубы. — Тише, я сказала.

Скрип стал… чуть мягче. Как если бы дом прислушался и решил не мешать слишком откровенно.

Она уложила постояльца на кровать, подложив под голову свернутую ткань. Накрыла одеялом. Поставила рядом миску с водой — вопреки словам Мортена. Пусть не пьёт много, но хотя бы губы смочит.

Потом спустилась вниз и посмотрела на кувшин с воском.

Элина подцепила воск ножом, осторожно сняла крышку и понюхала снова. Горечь. Сладость. Что-то, что липло к носу.

Она взяла маленькую деревянную ложку, макнула, коснулась кончиком языка.

Тело сразу отозвалось: язык онемел на секунду, а в горле появилась тяжесть.

— Седативное, — прошептала Элина.

Не смертельное. Но сильное. Такое дают, когда хотят, чтобы человек молчал и спал.

И это значило одно: Мортен боялся, что постоялец проснётся.

Элина прикрыла глаза.

Моральная дилемма пришла без предупреждения: если она даст это, как велено, — она станет соучастницей. Если не даст — Мортен поймёт. И тогда «будет хуже».

Она взяла ковш, налила часть «еды» в миску и добавила туда горячей воды — сильно разбавив. Потом положила щепоть мяты и каплю обычного настоя трав, который она сама сварила.

— Я кормлю тем, что он принёс, — сказала она вслух, будто оправдываясь перед домом. — Просто… делаю это так, чтобы человек не умер.

Дом не ответил. Но печь щёлкнула, словно отметила: «засчитано».

Элина поднялась наверх с миской. Постоялец лежал спокойно. Она приподняла его голову, коснулась ложкой губ.

Он сделал слабый глоток. Потом ещё.

И на третьем глотке его пальцы внезапно сомкнулись на её запястье.

Хватка была железной.

Элина замерла, сердце ухнуло вниз.

Постоялец открыл глаза.

Они были тёмные — почти чёрные, но не пустые. В них горел рассудок. И усталость. И что-то очень опасное.

— Не… буди… — повторил он, но теперь это было не мольбой. Это было приказом, который он выдавил сквозь боль.

— Я не будила, — прошептала Элина, стараясь не дёрнуться. — Ты сам…

Он моргнул, и взгляд на секунду стал мутным. Но рука всё ещё держала.

— Очаг… слушает, — прохрипел он. — Не… давай… имени…

Элина почувствовала, как по коже прошёл холод, совсем не от воздуха. Дом. Очаг. Имя. Обет.

— Я не спрашиваю, — быстро сказала она. — Я не буду спрашивать.

Его пальцы чуть ослабли.

— Хозяйка… — выдохнул он, будто пробуя слово. — Тогда… живи…

И провалился в сон так резко, будто кто-то выключил свет.

Элина ещё секунду сидела, удерживая его руку, пока не убедилась, что он снова дышит ровно.

Потом тихо высвободилась, спустилась вниз — и только на лестнице позволила себе вдохнуть полной грудью.

Дом действительно слушал.

И постоялец это знал.

— Откройте.

Голос был знакомый — сухой, низкий, без просьбы. Такой голос не спрашивает, он требует, потому что привык, что за ним стоит закон.

Элина спустилась к двери, и у неё внутри всё сжалось ещё раз: если Рейнар узнает о госте, он может сделать то, что обещал.

Она открыла.

На пороге стоял капитан дорожного дозора Рейнар Кард. Плащ на нём был застёгнут, на поясе — меч, серые глаза — холодные. Но взгляд скользнул за её плечо, вглубь таверны, и на секунду стал острым, как лезвие.

— У вас гости, — сказал он.

Это не было вопросом.

Элина медленно кивнула.

— Один. На одну ночь.

Рейнар сделал шаг внутрь, и таверна тихо скрипнула — будто недовольно. Он остановился, чуть повернул голову, словно слушая этот скрип, и Элина увидела: он тоже чувствует дом. Не как она — не шёпотами, но телом.

— Кто привёз? — спросил он.

Элина помнила: не спрашивай. Но это условие Мортена. А Рейнар — закон. И если она будет молчать, он решит, что она скрывает.

— Мортен Грейн, — сказала она.

Рейнар не удивился. Только взгляд стал тяжелее.

— Конечно. — Он прошёл дальше, к стойке, заметил кувшин с сорванным воском. — И вы приняли.

— У меня нет выбора, — резко ответила Элина.

— Всегда есть выбор, — холодно сказал Рейнар. — Просто иногда он вам не нравится.

Элина стиснула зубы.

— Он ранен.

— Многие раненые умирают, — ответил Рейнар, и это прозвучало как «и не все их нужно спасать».

Она посмотрела на него так, как смотрела на людей, которые приходили в аптеку с презрением и требовали «всё и сразу». Только теперь ставки были выше.

— Я не выбираю, кого лечить, капитан, — сказала она. — Я лечу того, кто передо мной.

Рейнар на секунду замолчал. Затем шагнул ближе — опять слишком близко. Элина ощутила тепло его плеча, запах дождя и металла. Он опустил голос, так что слышала только она:

— У вашего гостя есть клеймо?

Элина почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Есть, — призналась она.

Рейнар выпрямился, и в глазах мелькнуло что-то неприятное — память, злость, опыт.

— Тогда вы ввязались в игру, которая вам не по зубам.

— Я уже ввязалась, — сказала Элина. — В тот момент, когда очнулась здесь.

Рейнар посмотрел на неё внимательно. Будто хотел спросить: «о чём ты говоришь?» — но не спросил. Он не любил вопросы, на которые нет простого ответа.

— Проводите, — коротко приказал он. — Я должен увидеть.

Элина повела его наверх. Дом снова заскрипел, и этот скрип стал громче, словно хотел предупредить: «не пускай». Но Элина уже понимала: дом питается страхом. Если она испугается — он станет сильнее. Если она будет спокойна — он отступит.

Она шла ровно.

Рейнар шёл сзади, и его шаги были тяжёлые, уверенные. От этого коридор казался меньше, теснее.

У двери комнаты Элина остановилась.

— Он спит, — сказала она тихо.