Лекарь из другого мира - Маргарита Абрамова

жестким. Иначе кто вас, женщин, защищать будет?! Кто обеспечит тебя и твоих детей? Ты думаешь, твоя мать была несчастна со мной? В его голосе прозвучало настоящее недоумение. В его мире сила и жёсткость были синонимами безопасности и благополучия.

— Нет, отец… — как объяснить, что я не такая как мать, а Карьян тоже другой.

— Ты полюбишь мужа, как и положено жене.

Не знаю, откуда во мне взялась эта вольность. Возможно, её посеяли во мне сказки странствующих путников о дальних страннах. Или наблюдение за свободным полётом орлов над ущельями. Она жила во мне с детства, как дикий цветок, пробившийся сквозь каменистую почву. Я не могла, как другие девочки, часами сидеть, вышивая узоры. Мне нужно было бегать, лазить по скалам, спорить с братьями.

Я смотрела на бескрайние степи, уходящие за горизонт, на вершины далёких синих гор, окутанных тайной, и они манили меня. Не как красивая картина, а как обещание. Обещание мира, большего, чем наш дом, большего, чем воля одного человека. Мира, где можно быть не Джаади, дочерью вождя, предназначенной для выгодного обмена, а просто собой.

Прошло два дня. Отец больше не приходил.

Я была для него теперь не дочерью, а проблемой, которую нужно было решить до приезда нурджана. Его гордость была ранена моим побегом, а теперь — ещё и моим состоянием. Он не мог смотреть на меня, на живое воплощение своего провала как вождя и отца.

Лишь Алиша приходила каждый день. Беременная жена отца. Её живот уже был заметен под свободным платьем. После положенного срока траура в два года по моей матери он женился второй раз на молодой, почти моей ровеснице. Это было обычной практикой — молодая жена была символом его силы и процветания.

У нас с ней были хорошие отношения. Мне не за что было её ненавидеть. Она не вытесняла память о матери, не пыталась командовать. Она была тихой и смиренной, относилась ко мне не как к падчерице, а скорее как к старшей сестре, иногда даже ища у меня совета в вопросах домашнего хозяйства.

— Алиша, есть какие-то новости? — спросила ее, все еще надеясь, — Они сообщили Карьяну? Может, отец одумался? Может, посчитал позорным отдавать калеку и расторг договор?

— Нет, Джаади. Свадьбе быть.

— Но…

— Отец нашел целителя.

ГЛАВА 7

ДЖААДИ

— Целителя? — переспрашиваю огорчённо, чувствуя, как крохотный огонёк надежды, что теплился в глубине, гаснет. Я всё же надеялась, что отец позлится несколько дней и остынет. Смирится с тем, что больная, беспомощная жена нурджану не нужна, и меня оставят в покое. Конечно, наказания не избежать, но это казалось меньшим злом, чем оказаться в руках Карьяна.

— Не нашего. Чужого, — прерывает мои размышления Алиша, и в её голосе слышится оттенок чего-то, похожего на суеверный страх перед неизвестным, — Из каменного города на западе. Говорят, он творит чудеса.

Я не верю больше в чудеса. Как и в то, что моим мечтам суждено сбыться. Похоже, я недооценила отца, и его упрямство оказалось сильнее. Железная воля и понятие о долге сильнее любых моих надежд.

— Торан уехал за ним сегодня.

Я закусываю губу, чтобы не разреветься.

— Джаади, — зовёт меня тихо Алиша, наклоняясь ближе. В её глазах искреннее участие. — Ты снова сможешь ходить. Она пытается утешить меня тем, что, как ей кажется, является главной моей болью.

Она думает, что я переживаю из-за ног. И да, я переживаю. Каждый день, когда не могу встать, не могу сделать шаг, чувствую себя птицей со сломанными крыльями. Конечно, из-за них тоже, но сейчас меня куда больше волнует, что будет потом. Что будет, если этот чужой целитель действительно поставит меня на ноги? Тогда все преграды на пути к свадьбе с Карьяном исчезнут.

Но Алиша не поймет. Я и сама себя не понимаю до конца. Откуда эти мысли?! Почему я не могу быть как она?

Почему я не могу спокойно и смиренно принимать женскую участь? Алише ведь тоже часто одиноко, и отец бывает груб, и сейчас, когда она ждёт ребёнка, он проводит ночи с другими женщинами, чтобы, как говорит, «не навредить ребёнку» и не тревожить ее своей страстью. Она знает об этом, но принимает как должное. Как часть порядка вещей. Она находит утешение в ожидании ребёнка, в маленьких радостях хозяйства, в своей вере. Её мир умещается в стенах дома и в рамках обычаев.

А я так не могу…

Как можно спокойно смотреть на это, знать и молчать? Для меня это не долг, а унижение.

Я словно чужая в своём родном доме… Мои мысли, мои желания, даже моя боль — всё это кажется здесь ненужным, лишним, опасным.

Весь день я прислушиваюсь к тиши дома. Обычные звуки — голоса служанок на кухне, скрип половиц, лай собак со двора — кажутся сегодня приглушёнными, словно мир затаился в ожидании.

Я жду.

Лежу, уставившись в потолок, и мысленно проигрываю все возможные сценарии.

Почти не притрагиваюсь к еде… Только утоляю жажду из-за пересохшего от волнения горла.

К вечеру же слышу оживление за стенами. Не просто шаги, а топот нескольких пар ног по каменному полу прихожей, сдержанные, но быстрые голоса мужчин. До меня доносится голос брата.

Он вернулся…

Как же быстро он вернулся…

Дверь распахивается, и я готовлюсь увидеть целителя, но на пороге стоит отец.

— Собирайся! — командует, ничего не объяснив. Ни слова о целителе, ни о том, куда и зачем.

И он уходит, оставляя дверь открытой. Из коридора доносится его приказной голос, отдающий распоряжения кому-то ещё.

Через несколько минут, пока я лежу в оцепенении, ко мне приходит заспанная Алиша. В её глазах смесь сна, тревоги и той суете, которую нагнал отец.

— Целитель сам не смог, — шепчет она, хоть что-то разъясняя, — Тебя повезут к нему. Прямо сейчас, — она в спешке собирает мои вещи: кладет платье и платок в холщовый мешок, — Отец выедет к вам утром. Привезет все остальное.

Получается, он не отказался, а просто не смог?!

— Не забудь закрыть лицо, — Алиша дает мне яшмак — полупрозрачную вуаль для скрытия нижней части лица, — Тебе нельзя показываться до свадьбы.

Да. Я помню обычаи. Девушка не должна показывать лицо посторонним мужчинам после