Лекарь из другого мира - Маргарита Абрамова

обручения. А мы уже обручены словом отца и нурджана. И сейчас мы их нарушаем. Меня повезут ночью, через чужие земли, к незнакомому мужчине-целителю. Плохой знак. Союз не будет счастливым. Но я и так это знаю…

Во мне что-то зло сжимается. Когда это нужно отцу, то он согласен закрыть вынужденно глаза на обычаи. Почему просто не откажется, не смирится?!

Но я, конечно, же ничего не говорю. Я лишь опускаю голову, пряча взгляд под платком, который Алиша уже накинула мне на волосы, и жду, когда за мной придут.

Торан забирает меня через пять минут. Брат выглядит злым, но не той привычной, сдержанной злостью, а какой-то смурной, раздражённой. А движения его немного странные… Не такие точные и плавные, как всегда. Он будто слегка заторможен, но при этом полон напряжённой энергии.

— Что с тобой? — спрашиваю брата.

— Молча едь, — хрипло бросает он сквозь зубы. Он пристёгивает меня к себе широким кожаным ремнём, чтобы я не упала с лошади. Ну хоть не перекидывает, как в прошлый раз, когда настиг меня после побега.

* * *

Как же хорошо было в детстве. В те времена мир состоял из солнечного света на спине лошади, звонкого смеха и уверенности, что за спиной у меня есть неприступная скала — мой старший брат. Тогда брат меня любил, защищал. Он подставлял плечо, когда я не могла вскарабкаться на высокий камень, и отчитывал мальчишек, если они дразнили меня. Торан старше на пять лет. Для меня он был не просто братом, он был героем, который умел всё и знал ответы на все вопросы.

Раньше он находил забавным наши споры. И в его глазах светилась не снисходительность, а любопытство, даже уважение к моему дерзкому духу.

А сейчас всё изменилось. Где-то на границе между детством и девичеством пролегла невидимая, но непреодолимая черта. Раньше он мог отшутиться, мог посмеяться над моей упёртостью, но теперь все мои слова, все попытки отстоять своё мнение воспринимались не как детская блажь или пылкость характера, а как грех. Грех непослушания, грех непокорности, который в нашей культуре для женщины равен чуть ли не измене. Я выросла, и больше не могла позволить себе споров. Каждое возражение, каждый вопрос «почему?» встречали холодным молчанием, строгим взглядом или коротким, как удар, приказом: «Довольно! Знай своё место».

И в глазах Торана я всё чаще видела не брата, а хранителя порядка, солдата отца, для которого я стала не сестрой, а одной из обязанностей.

Чем я старше становилась, тем становилось больше запретов. Невидимые стены сжимались вокруг меня с каждым годом. Если в семь лет я могла бегать босиком по степи с мальчишками, то в двенадцать мне уже указывали на недопустимость такого поведения. В тринадцать мне запретили выходить за пределы женской половины дома без сопровождения.

Сначала отцу даже нравилось, что я в шесть лет лихо скачу на лошади, не боясь ни скорости, ни высоты. Он с гордостью смотрел, как я управляюсь с горячим скакуном, и хвалился перед гостями: «Вот это — кровь наших предков!».

А потом — резко всё оборвали. Всё то, к чему меня тянуло и что вначале разрешали с улыбкой! Лошадь? Только спокойная кобыла под присмотром. Кинжал? «Женщине не пристало». Беготня по степи? «Ты не дикарка». Эти запреты не объясняли. Их объявляли. И за каждым стоял суровый взгляд отца и молчаливое согласие брата.

Пришло время учиться быть женщиной. А женщине нужно иное: уметь готовить так, чтобы муж и гости были довольны, уметь управляться с хозяйством, уметь молчать, когда говорят мужчины, и уметь рожать здоровых детей. Всё остальное — глупости, опасные фантазии, которые могут навлечь позор на род.

Моя природная живость, любознательность, жажда движения — всё это теперь называлось «непокорностью» и «дурным нравом», которые нужно было искоренять. И Торан, мой бывший защитник и соучастник приключений, стал одним из тех, кто помогал возводить вокруг меня эту тюрьму из правил и ожиданий. Его прежняя снисходительная улыбка сменилась напряжённой строгостью.

Какое-то время мы ехали молча, но спустя час я не выдержала. Тишина стала давить сильнее страха. Мне нужно было хоть что-то понять, хоть как-то восстановить связь с реальностью, пусть даже через разговор с раздражённым братом.

— А далеко он находится? Долго ли нас добираться?

Торан молчал. Я уже готовилась к тому, что он проигнорирует меня, как вдруг, после долгой паузы, прозвучал ответ:

— Два часа до реки, а там на плоту переправимся, и еще часа два…

Река была естественным рубежом между нашими землями и территориями, которые мы считали чужими.

Долго…

Так далеко к западу я никогда не была. Мой мир раньше ограничивался нашими территориями, да редкими визитами к соседним родам. Как-то мы гостили всей семьёй на юге у брата отца, но там всё было хоть и иным, но всё же однообразно и знакомо. На Западе же люди живут по своим непонятным нам законам, поклоняются странным богам и не знают истинной свободы.

Любопытство, заглушаемое страхом, заставило меня задать следующий вопрос, пусть и рискуя вызвать новый взрыв его злости.

— Ты видел же этого целителя? Какой он? — спросила, пытаясь представить себе образ того, от кого теперь зависела моя судьба.

— Наглый чужак.

В этих двух словах звучало многое. Торан, гордый воин нашего рода, привыкший к уважению и страху, явно столкнулся с чем-то, что поколебало его представления о мире.

— Это ты из-за него такой странный? Он что-то сделал? У него и правда есть магия?

Вопрос о магии, видимо, задел какую-то особо болезненную струну. Торан дёрнул поводья, и лошадь на секунду сбавила шаг.

— Нет у него ничего! — зло бросил брат, и в его голосе впервые за эту поездку прозвучала не сдержанная ярость, а почти что паническое отрицание. Он говорил так, будто пытался убедить в этом не меня, а самого себя. Отрицание было слишком горячим, чтобы быть правдой.

— Тогда зачем мы к нему едем? — обескуражено спросила. Поведение брата сбивало с толку и пугало. Что же там за целитель такой?

ГЛАВА 8

ДЖААДИ

Я мысленно представляла мужчину, который мог бы напугать или хотя бы вывести из равновесия брата. Торан не глуп, но в спорах и конфликтах зачастую просто прибегал к физической силе или к непоколебимой уверенности в