Лекарь из другого мира - Маргарита Абрамова

Но тогда я не заглядывал так далеко. Я не планировал открывать ее. Не собирался задерживаться в этом мире. Это был шанс попробовать построить свой аппарат.

Помещение, которое предоставил ван Дейк, я воспринял не как будущую больницу, а как лабораторию. Наконец-то у меня были стены, крыша, относительная безопасность и какие-никакие ресурсы. Моей первой просьбой после базовых лекарств и инструментов были не кровати для пациентов, а специфические минералы, редкие сплавы.

Пока я исполнял обязанности врача для его людей, львиная доля моей энергии и его предоставленных материалов уходила в безумную, тихую гонку.

Лечебница появилась после… После множества неудачных попыток…

ГЛАВА 5

АЛЕКСАНДР

Лоренцо долго пытался до меня достучаться. После того как я, пользуясь его покровительством, не стал наращивать приём пациентов, а с головой ушёл в свои странные эксперименты, он начал проявлять раздражение.

Он не понимал, почему я растрачиваю свои способности непонятно на что, когда могу помогать людям, нарабатывать себе состояние и влияние, а заодно и укреплять его собственную репутацию как покровителя прогресса.

Для него, человека действия и выгоды, моя одержимость была глупой, даже оскорбительной растратой данного мне шанса. Он приходил ко мне, смотрел на чертежи, покрытые странными символами, и качал головой.

— Ты мог бы уже иметь собственный дом в престижном квартале, а не ютиться здесь, — говорил он как-то, — Имей ты хоть каплю практичности, тебя бы носили на руках. А ты копаешься в этом хламе.

Однажды, после особенно неудачного эксперимента моё терпение лопнуло. Я поведал ему всё, что копилось годами.

Я рассказал ему про то, что я попаданец, что меня занесло в этот мир, и я хочу вернуться обратно. Не в соседнее королевство. Не через море. А обратно. В свой мир.

Он тогда засмеялся, думая, что шучу. Короткий, резкий смех человека, ожидавшего услышать оправдание вроде «ищу философский камень» или «изучаю природу эфира». Моя же история звучала как бред сумасшедшего или сюжет дешёвой баллады, которые поют бродячие певцы.

А потом, заглянув мне в глаза, он увидел в них правду. Не блеск фанатика, а глубокую, выстраданную боль. Ту самую боль, которую не сыграть. Он хорошо разбирается в людях — это необходимость в его деле. Он видел ложь и лесть каждый день. И сейчас он видел нечто иное. Было ясно — я говорю правду или сошел с ума и искренне верю в эту правду.

Я так долго копил это в себе. Никому не рассказывался. Да и некому было.

И тогда я обрушил на него множество информации про наш мир, которую невозможно было придумать. И не ограничился тем, что люди летают по небу в металлических птицах. Я говорил о клеточном строении организмов, о законах термодинамики, о вирусах и бактериях, как о причине болезней, о хирургии на остановленном сердце, о теории относительности. Я рисовал ему схему ДНК (грубо, по памяти), рассказывал о полётах на Луну, о глобальной сети связи, где мысли и слова передаются за доли секунды через воздух. Я сыпал терминами, которые не имели аналогов в его языке, и мне приходилось придумывать описательные конструкции, от которых кружилась голова.

Он слушал. Не перебивая. Его лицо было каменной маской, но глаза, эти проницательные глаза торговца и стратега, выдавали бурю. Неверие боролось с логикой: сумасшедший не смог бы выстроить такую сложную, внутренне непротиворечивую картину. Лжец придумал бы что-то попроще, чтобы его поняли и поверили. А тут была целая вселенная.

Когда я закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина. Лоренцо ван Дейк медленно подошёл к столу, потрогал сгоревший провод.

— И этот… аппарат, — произнёс он наконец, обдумывая каждое слово, — который ты пытаешься собрать… Он должен открыть дверь в этот твой мир?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Он вздохнул, и в его вздохе звучало нечто похожее на уважение, смешанное с жалостью. Жалостью к безумцу, который сражается с океаном, вооружившись ложкой.

И он был прав. Но его правда не остановила бы меня. Конец моим экспериментам положил сон. Он и поставил жирную точку.

Мне приснилась Олеся. Мы шли по берегу моря. Не тому, что виднелось в окно каждое утро. А по берегу в Анапе. В городе, в котором она родилась. Мы каждое лето ездили к ее родителям отдыхать. Я брал месячный отпуск, положенный врачам, и мы наслаждались временем вместе. Это были наши священные недели, когда больница, дежурства, тревоги оставались за тысячу километров. Здесь мы были просто Сашей и Лесей.

Мы шли, держась за руки, и вдруг, посреди этого идеального воспоминания, меня прошибло осознанной реальностью сна. Я понял, что сплю. Но вместо того чтобы размыться, мир вокруг стал только чётче, ярче, а её рука в моей — теплее и настоящей.

— Олеся, — меня накрыло пониманием. Голос сорвался с губ шёпотом, полным изумления и боли. Ее лицо … это было ее лицо, не фантазия, не собирательный образ, каким я ее помнил в последнее время. Она была настоящая.

Я даже почувствовал улыбку от встречи с ней. Такая легкость, когда ты наконец достиг желаемого — долгожданной встречи. На миг забылось всё — порталы, миры, годы разлуки. Она была здесь.

— Лесь… Мне так тебя не хватает. Я вернусь, — слова вылетали сами, обнажая самую суть моей одержимости.

— Саша. Меня там уже нет.

— Нет, ты не умерла…

Она грустно улыбнулась.

— Я тебя люблю, милый… Мы еще встретимся. Однажды… Но дальше ты должен продолжить путь без меня. Твое время не пришло.

— Я не хочу без тебя…

— Обещай мне…

— Нет… Если есть вход, должен быть и выход. Я создам портал и вернусь в ту точку времени. Если существуют межпространственные разрывы, то время тоже может быть нелинейным. Я сыпал своими теориями, своими последними аргументами, как заклинаниями, пытаясь отгородиться от её правды.

— Ты не для этого там.

— А для чего?

Её взгляд стал пронзительным, будто она видела не меня, а цепь причин и следствий, тянущуюся через миры.

— Мирам не хватает развития… — сказала она, и её голос прозвучал эхом, будто в нём говорили не только она, а само пространство.

Кто-то дал нам эту встречу, и также забрал…

Я проснулся резко, весь в холодном поту.

Я