Осколки - А. Л. Вудс

— Большой человек, убегающий от своих проблем, — крикнула она мне вслед. Я уловил скрытое лицемерие в ее язвительности.

Мои шаги стихли, и я обернулся, чтобы посмотреть на нее через плечо.

— Осторожнее, Трина.

— Почему? — настаивала она, поворачиваясь всем телом на диване, чтобы посмотреть на меня. Я увидел насмешку в ее глазах, первые признаки вызова заиграли на ее губах. — Что ты собираешься делать, старший брат? Вышвырнешь меня вон?

Я фыркнул. Она того не стоила. Этот спор того не стоил.

Войдя к себе в спальню, я достал из ящика чистую пару пижамных штанов и футболку, прежде чем направиться в ванную, захлопнув за собой дверь с большей силой, чем это было необходимо, потому что, очевидно, у моей младшей сестры сейчас было больше здравого смысла и зрелости, чем у меня.

Я избегал смотреть себе в глаза в зеркале, пытаясь игнорировать тот факт, что моя сестра, вероятно, была права, а я вел себя как гребаный идиот. Мне не нужно было видеть доказательство своей глупости, смотрящее на меня прямо сейчас, потому что я мог бы быть склонен вырубить и этого ублюдка тоже.

Методично раздевшись, я бросил одежду в корзину и откинул простую непрозрачную белую занавеску для душа. Мое раздражение нагревало мое тело, как печь, которая не переставала нагнетать горячий воздух, у меня кружилась голова, пока я бежал всю предыдущую ночь. Ракель и я достигли такого гребаного прогресса, очистили свалку дерьма, и все, что потребовалось — это появление Кэша, чтобы послать все это к черту.

Я не мог выкинуть из головы образ того, как она подбегает к нему, чтобы проверить, как он. Для меня это был самый лучший способ трахнуть тебя.

Но что, если Трина была права? Что, если я неправильно истолковал это действие, как пыталась сказать мне Ракель? Если бы я был на ее месте, оставил бы я его гнить или тоже проверил бы, как он? В какой-то степени я знал, что культура в ее бостонском кармане означала, что существуют какие-то узы, которые невозможно разорвать. Я мог видеть это по тому, на что пошла Ракель, чтобы помириться с Пенелопой, а она даже была не оттуда. Я не мог понять, насколько глубоко укоренились эти корни у двух людей, сделанных из одного теста, или у кого-то, кому достались те же карты, что и ей. Может быть, именно поэтому она сделала то, что было присуще ей, стало второй натурой после дыхания. Даже если мне не нравился этот сукин сын — она поступила по-человечески.

Черт.

Я повернул ручку душа. Вода хлынула из крана прежде, чем я потянул за отвод излива и проверил температуру, сунув руку в струю. Когда стало достаточно жарко, я шагнул в ванну, откинул занавеску для душа и опустил голову под водопад, позволяя горячей воде стекать весь день, пока мои волосы не промокли насквозь и не прилипли ко лбу.

Кем, черт возьми, я был?

Я никогда ни на что так остро не реагировал. Я гордился тем, что я разумный брат. Я не переживал из-за такого рода вещей; я не погрязл в собственном дерьме, как мои сестры. Я пришел в норму; я преодолел все. Я расчистил дорогу от мусора, который в противном случае задержал бы меня. Но это дерьмо с Ракель было больше, чем просто гребаный блокпост. Это был жизненный блок, потому что я начал думать о том, как выглядит мое будущее с ней в нем.

А я еще даже не трахнул ее.

Я думал о ней не только так, чтобы видеть ее в моей постели. Я видел ее в моем пространстве: растянувшейся на диване у горящего камина зимой, сидящей на кухонной стойке и пробующей все, что я готовлю, летом развалившейся в шезлонге на заднем дворе, уткнувшись носом в книгу. Я хотел бы найти идеальную рождественскую елку. Я хотел походов за продуктами и споров о том, почему кленовый сироп не входит в группу продуктов. Я подумывал о том, чтобы превратить третью спальню в кабинет для нее, где она могла бы писать и безопасно излагать свои мысли.

Я хотел ее. Всю ее. Все ее гребаное дерьмо. Я хотел быть источником ее улыбок и гнева, ее смеха и стонов экстаза.

Я. Только я.

У меня была возможность влюбиться в нее, если я еще не был на полпути к этому.

Моя кровь застыла в жилах, сердце пропустило столько ударов, что я должен был бы впасть в кому на земле, когда эта мысль просочилась в мой разум.

Любовь? Черт, неужели это происходило?

Я знал, что она мне действительно нравится, иначе зачем бы я прыгал ради нее через столько обручей — но мог ли я на самом деле влюбиться в нее? Не поэтому ли я чуть не сорвался, когда почувствовала угрозу в своем присутствии?

Моя голова прижалась к холодному кафелю, глаза закрылись. Это было так чертовски неприятно. Я надеялся, что душ поможет смыть это поразительное осознание, но от этого стало только хуже. Ракель оставила неизгладимый след в моем сердце, и ни душ, ни ссора, ни расстояние этого не изменят.

Я ударил по плитке основанием ладони, свободной рукой обхватывая свой член, который торчал из моего паха, как это всегда происходило, когда я был в душе и мои мысли были о ней. Для меня уже не было неожиданностью становиться твердым как камень при мысли о ней, независимо от обстоятельств. Она возбуждала меня, когда была счастлива, и когда злилась. Меня заводило, когда она была уязвима, когда она позволяла мне смотреть сквозь призму тщательной махинации, которую она выстроила и изобразила миру. Мне стало трудно дышать, когда она поцеловала меня в ответ с такой свирепостью, какой я никак не ожидал от нее, когда она ворвалась в мой кабинет несколько недель назад, полная вспыльчивого сарказма. Шли недели, и она открылась мне, как бутон цветка при первых признаках весны. Когда солнце пробилось сквозь пелену плотных облаков, она расцвела. Кэш хотел поднять ее с земли, но я… Я хотел лелеять ее такой, какая она была.

Моя рука двигалась взад-вперед по моему тяжелому стволу осторожными движениями, мой большой палец поглаживал предварительную сперму, образовавшуюся на кончике. Теперь я чувствовал себя глупо из-за того, что сдержанно относился к тому, чтобы переспать с ней раньше; по крайней мере, тогда она была бы несколько вне