Осколки - А. Л. Вудс

к себе взглядом шакала и проницательной улыбкой. Полин была проницательной, острой, как гвоздь, но я почти поймала ее. Почти. Мои глаза встретились с ее, когда я устроилась в одном из глубоких кресел перед телевизором.

Я никогда не узнаю, что она собиралась сказать — сапоги или сиськи. Не то чтобы это имело значение.

Моя мама была... В хороший день с ней было трудно. Будучи голодным тринадцатилетним подростком, который бросил курить, я хотела быть похожей на нее. Когда она была моложе, она была красива в своем лисьем роде. Сейчас, в сорок шесть, ее кожа по-прежнему была гладкой, между бровями не было ни единой морщинки, но в ней было что-то другое, чему я не могла дать точного определения.

— Хочешь сходить на кладбище? — спросила я, наблюдая за ней краем глаза, временно отводя взгляд от повтора "Gilmore Girls", который показывали по телевизору.

Она поджала губы, обдумывая мой вопрос.

— Нет.

У меня вырвался тяжелый вздох; она редко ходила туда. Я думаю, ей не нравилось, что небольшая сумма денег Фланниганов была вложена в участки на кладбище, в которые мои собственные бабушка и дедушка вложили свои сбережения. Единственное, что мои бабушка и дедушка могли гарантировать, это то, что один из моих родителей в конце концов убьет другого. Я сомневалась, что они когда-либо предполагали, что Холли Джейн займет участок, который они купили, имея в виду мою маму.

Мама презирала их. Я знала их недостаточно долго, чтобы по-настоящему запомнить, но папиных родителей мне описали как типичных ирландских католиков-новичков, которые решили последовать за папой, когда он покинул Изумрудный остров в восьмидесятых. Они надеялись, что он остепенится с другой хорошей ирландской католичкой американского происхождения (черт возьми, они могли бы остановиться на протестантке), девушкой с высшим образованием и доброй душой... Той, кто поможет им прожить в старости.

Вместо этого они получили Полин, лучшую слэм-свинью Южного Бостона. Тогда их фантазия умерла и начался кошмар.

Ма никогда бы не призналась, что была проституткой, и если бы вы спросили ее о ее прошлой трудовой деятельности, она бы сказала вам, что все средства, которые она получала, были подарками, а мужчина, который забирал шестьдесят процентов ее заработка, был просто хорошим другом, пережившим трудные времена, которому она помогала.

Папа видел ее насквозь, и после того, как мама появилась на пороге его дома беременная и с подбитым глазом, он чуть не женился на ней на следующий день. Так появился ваш покорный слуга. Если вам интересно, как он узнал, что я его, что ж, достаточно одного взгляда на фотографии отца, и вы увидите, что физическое сходство между нами поразительное. Мне не нужно было плевать в трубочку, чтобы доказать свою дерьмовость.

— Когда ты ходила туда в последний раз? — спросила я маму.

Единственный раз, когда я знала наверняка, что она была там, это когда она пыталась силой заставить одного из своих любовников подарить ей что-нибудь, демонстрируя могилы своих умерших мужа и ребенка и плача крокодиловыми слезами, на которые покупаются только лохи. Как и люди на этой улице, ни один из жеманных идиотов, попавших в ловушку маминой пизды, казалось, не мог устоять перед рутиной вдовы и убитой горем матери. Мама бы побывала в разных местах, если бы предпочла отправиться на запад, в Голливуд, а не на рабочую Ди-стрит шесть вечеров в неделю.

Со своего места за столом она бросила на меня раздраженный взгляд, который смутно напомнил мне, как в детстве черты лица Холли Джейн омрачались перед тем, как у нее начинался припадок. Ее лицо покраснело, дыхание вырывалось через приоткрытые губы. Это было подергивание руки, которое отличало ее с моей сестрой.

Мама была нападающей. Мы с Холли всегда тянулись ко всему. Мы научились прятаться.

— Тебе-то какое дело, Ракель Мари? — ее взгляд мог прожечь дыры в твердом кирпиче.

— Мне просто интересно, — сказала я, пожимая плечами, тщательно контролируя выражение своего лица.

Если бы она подумала, что я настроена против нее, потребовалось бы чудо, чтобы избавить ее от меня.

Сосредоточившись на телевизоре, я с замаскированным весельем наблюдала, как Лорелай Гилмор заключила свою дочь Рори в объятия, от которых у меня заболел живот.

Ма говорила, что в Лорелай она увидела много от себя.

— Она знает, каково это — бороться и выживать. Быть матерью-одиночкой — это вам не прогулка в парке, сэр.

Соседи, которые осуждали меня, с улыбкой поддакивали маме. Ма, конечно, умела выживать, но единственный вид борьбы, который ее интересовал, был конфронтационным, а не самопожертвованием. Конечно, ни у кого не хватило смелости заявить ей об этом, потому что никому не нравилось выставлять ее плохой стороной. Ма была одним из тех мстительных типов, которые могли превратить твою жизнь в ад, если бы подумали, что ты пренебрегаешь ею.

Я знала.

— Это твой способ смотреть на меня сверху вниз? — выплюнула она, стукнув ногой в тапочке по полу.

— Я не это имела в виду, задавая этот вопрос, нет.

Я сохраняла ровный тон, сосредоточившись на телевизоре. Если бы я сейчас встретилась с ней взглядом, все было бы кончено. Что-то могло вывести ее из себя. Длина моих ресниц, цвет моих глаз, количество морганий, которые я сделала.

Она была непостоянна, как вулкан, и когда она извергалась, ее лава обжигала.

— Нет, я не это имела в виду, задавая этот вопрос, — язвительно передразнила она. — Я знаю, в чем твоя проблема, — фыркнула она, откидываясь на спинку стула. — Ты проводишь слишком много времени с этой белокурой сучкой. Теперь у тебя есть язык и никакого уважения.

Она щелкнула пальцами, и я практически могла видеть, как винтики ее мозга крутятся в поисках имени Пенелопы.

— Напомни, как зовут ту маленькую золотоволосую принцессу?

У меня подскочило кровяное давление, под веками забился ритм. Не реагируй. Не доставляй ей удовольствия своей реакцией. Я выдохнула через нос, не отрывая взгляда от телевизора.

Я хотела бы назвать ее имя вместо имени Пенелопы просто назло, но я знала, что это было бы все равно что надеть футболку "Нью-Йорк Джайентс" на стадион "Жиллетт" после прошлогоднего Суперкубка — чертовски глупо.

Моя сдержанность обеспокоила ее настолько, что она что-то пробормотала себе под нос, продолжая считать деньги, которые я ей дала. Я поймала ее отражение в стеклянной вазе, которую она держала на кофейном столике. Волосы у ма были не ее естественного льняного цвета, который с годами поседел; они были выкрашены в темно-красный цвет и ниспадали до поясницы, потому что «с длинными волосами я