Осколки - А. Л. Вудс

едва успела снять обувь, как уже выуживала мобильный телефон из сумки и складывала пальто, бумажник и ключи стопкой на диван. Мои руки задрожали, когда я нашла список контактов Шона в своем телефоне. Что, если он снова повесит трубку? Боже, это непрекращающееся беспокойство и пророчества раздражали. Мне не нравилась эта часть того, что мне кто-то нравится.

Я никогда так сильно не беспокоилась о Кэше.

Я положила телефон на кофейный столик и сделала неуверенный шаг в сторону, глядя на него так, словно он мог загореться, если я прикоснусь к нему еще раз.

Это было глупо. Я вела себя глупо. Я снова подняла трубку, стряхивая с себя трепет, и нажала кнопку вызова, желая, чтобы на этот раз он ответил.

К моему удивлению, телефон зазвонил только один раз, и он ответил.

Я слишком нервничала, чтобы говорить, у меня перехватило дыхание, когда я смотрела, как мои усилия по репетиции речи по дороге домой от Пенелопы растворяются в воздухе теперь, когда я была на месте.

— Твоя настойчивость не имеет себе равных, — сказал Шон, и это прозвучало льстивее, чем все, что я когда-либо слышала от него.

Я поморщилась от его выбора слов — я сказала ему то же самое несколько недель назад у О'Молли, когда он не сдавался. Я оскорбила его и оттолкнула, и в конце концов он принял мои просьбы близко к сердцу и намеревался оставить меня в покое... прежде чем я выслежу его.

Это было настоящим началом всего. В тот момент, когда я спрыгнула с барного стула и погналась за ним. Это было все равно что броситься головой вперед в горящее здание, но вместо того, чтобы быть опаленной пламенем, это разожгло внутри меня пламя другого рода. Что-то нашло на меня, и вместо того, чтобы беспокоиться о риске, я просто пошла на это.

Я сделала глубокий вдох и нашла в себе волю заговорить, решив проявить немного легкомыслия, прежде чем разразиться своими извинениями.

— Я научилась у тебя.

Смех застрял у меня в горле, когда он не присоединился к нам.

Он прочистил горло, прежде чем заговорить снова, тем же монотонным тоном.

— Чего ты хочешь?

Я услышала звук телевизора на заднем плане и подумала, один ли он. Нет, сказала я себе. Это не имело значения. Это должно было быть сказано.

Я выпрямила спину, моя хватка на телефоне усилилась вместе с моей решимостью.

— Я хотела извиниться.

— За что?

На меня обрушилось еще больше его скуки, но я стряхнула ее, стараясь не поддаваться его лаконичной речи. Я знала, что это Шон разговаривает по телефону — я узнала эту жесткую и гнусавую интонацию его бристольского акцента — но ответы звучали так, словно исходили от незнакомца. Не от того, кто мне начал нравиться, кто всегда цеплялся за каждое слово, заставлявшее меня быть полностью сосредоточенной.

Я провела языком по верхней губе, выдыхая воздух, который застрял у меня в груди.

— За вчерашнее.

Я сделала паузу, надеясь, что он вмешается, как обычно... что он отмахнется от меня смехом и дерзким комментарием без того, чтобы мне пришлось унижаться, но он этого не сделал. Итак, я продолжила.

— Я думаю, что, возможно, посылаю неоднозначные сигналы, и я просто хотела прояснить любую путаницу.

— Никакой путаницы, Ракель, — лаконично сказал он, и у меня скрутило живот. — Ты в этом не участвуешь, и я не заинтересован в дальнейшей трате своего времени.

Кровь прилила к моим ушам, нервный жар разлился по задней части шеи.

— Ты заинтересован, — возразила я, расхаживая по своей квартире, ненавидя то, что мне потребовалось всего тридцать шагов, чтобы добраться из одной стороны в другую. — Я не выбирала Кэша вместо тебя.

Я закрыла глаза, вспоминая интерпретацию Кэшем моего действия и то, что заметила Пенелопа. Это было не то, что я делала. Это была преданность Саути, не больше и не меньше. Во мне укоренилось желание убедиться, что с ним все в порядке. Точно так же, как это было, когда папа был рядом. Ты справлялся со своими, даже когда ненавидел их. Так мы выжили.

Резкий смех Шона заполнил мои уши, звук подействовал на меня, как воображаемая петля, которая скользнула в мою грудь и обвилась вокруг глупого бьющегося органа, который я когда-то считала бесполезным.

— Он мой друг, — продолжила я, хотя слово "друг" прозвучало как ложь.

Кэш был больше похож на исступленного врага. Моя паника превратилась в холодный пот, заливающий поры, а волосы на затылке встали дыбом. Жар от моих нервов превратился в огненный ад, который пополз вверх по затылку и покраснел на щеках.

— Мне просто нужно было убедиться, что с ним все в порядке. Вот и все. В этом не было двойного смысла, — уточнила я, чертовски надеясь, что он понял, что моя забота к Кэшу была просто проявлением вежливости и, кроме того, Шон оставил меня с ним. Я должна была смотреть, как он уходит, оставив меня расхлебывать беспорядок, который он устроил.

— Верно, — его односложный ответ сделал паузу, воцарившуюся в нашем разговоре, тревожной.

— Итак, мне жаль, — повторила я, задаваясь вопросом, слышит ли он меня вообще. — Шон?

— Я здесь.

— Ты принимаешь мои извинения? — я сглотнула, хотя комок в горле не хотел уходить.

— Конечно.

Я не могла сказать, был ли его ответ произнесен монотонно или нет, поскольку это было одно слово.

— Итак, — пробормотала я. — Значит, у нас все в порядке?

Я затаила дыхание, мой пульс бился под веками и в центре ладони, которая прижимала телефон к уху. Мне нужно было, чтобы он принял мои извинения. Я не любила мольбы, но ради него я была готова пасть ниц, если это улучшит ситуацию.

Не сбиваясь с ритма, его следующее заявление заставило мою кровь застыть в жилах.

— Если «хорошо» означает, что все это между нами наконец закончилось, не успев по-настоящему начаться, тогда «да».

Ой.

Все мое тело дрожало, дыхание было коротким и сдавленным, пока я обдумывала последствия наших совместных решений.

Я никогда не была свидетелем подобных разговоров, но у меня было такое чувство, словно кто-то запустил вакуум в мои легкие и щелкнул выключателем. Из меня высасывали каждую унцию кислорода, пока небольшие вдохи, которые мне удавались, не причиняли боли, когда мои легкие распирали грудную клетку.

— Ты бросаешь меня? — прошептала я.

Мой разум выбрал именно эту возможность, чтобы воспроизвести последние пару недель, как виньетку. Каждую морщинку его лба, когда он был расстроен, каждый намек на улыбку, когда он был удивлен. Эта твердая напористость