Сквозь его безумие - Татьяна Берест

Слова звучат легче, чем ощущается всё вокруг.

Он не останавливается. Только уголок губ едва двигается.

Я услышу раньше.

Голос спокойный, ниже обычного.

Мы идём дальше между камнями, шаги глохнут, воздух становится холоднее. Я всё-таки поворачиваю голову.

А если тихо уйду?

Он смотрит на меня коротко, скользя взглядом по лицу, как будто это уже ответ.

— Не получится.

Я фыркаю тихо, больше чтобы не молчать.

— Самоуверенно.

Он чуть наклоняет голову, будто это его забавляет.

— Практично.

Ещё несколько шагов, и я чувствую, что держусь ближе, чем планировала.

— И часто ты здесь гуляешь? — спрашиваю, уже спокойнее.

Он не сбавляет шаг.

— Нет. Я просто сокращаю путь до дома.

Я смотрю по сторонам — на тесные ряды надгробий, на тени, в которых сложно разобрать глубину.

— Тут жутко...

Он поворачивает голову, взгляд цепляет меня сразу.

— Ты идёшь со мной и боишься камней?

Ну да. Странно выходит.

Мысль цепляется за другую, медленно, лениво, будто и она устала. Он же сам... сделал так, что я его не боюсь. Или не могу. Или не до конца понимаю, что должна. И на этом фоне всё вокруг кажется чужим: камни, тени, пустые провалы между надгробиями — они пугают больше, чем он.

Я думаю об этом, пока мы идём, и не сразу замечаю, как кладбище остаётся позади

Пространство снова раскрывается, становится шире, воздух — легче, но вместе с этим в тело возвращается тяжесть. Шаги становятся менее уверенными, земля будто чуть уходит из-под ног, и мне приходится сосредотачиваться, чтобы просто идти ровно.

Силы заканчиваются внезапно.

Не постепенно — как будто кто-то просто убрал опору.

Я замедляюсь, потом почти останавливаюсь, дыхание сбивается, и приходится сделать усилие, чтобы сказать вслух:

— Мне тяжело идти.

Голос тише, чем я рассчитывала, и это звучит не как жалоба — как факт, который уже не спрятать.

Он останавливается сразу, как будто и не было шага дальше. Рука на моей запястье сжимается крепче, разворачивает к себе без резкости, но так, что я уже не могу сделать вид, что «нормально».

Взгляд скользит по лицу, задерживается на секунду дольше, чем нужно

— Рано.

Голос ниже, тише, чем раньше, но в нём нет раздражения.

Он коротко выдыхает, проводит рукой по волосам, потом возвращает ладонь — уже на затылок, фиксирует, не давая отвернуться.

— Я увлёкся.

Слова звучат глухо, почти нехотя.

Он отпускает, но не уходит, остаётся слишком близко, как будто расстояние теперь — лишнее.

Пальцы находят мою руку снова, сжимают уже иначе — не проверяя, а удерживая.

— Идти не надо.

Коротко.

Он смотрит на меня прямо, без привычной холодной ровности, и на секунду в этом взгляде появляется что-то живое, не сглаженное, не убранное.

Я донесу.

Мне становится неловко раньше, чем я успеваю это осмыслить — мысль только собирается, цепляется за слова, и в этот же момент он уже двигается.

Без предупреждения.

Ладонь перехватывает меня за талию, вторая под колени, и он поднимает так легко, будто во мне нет веса. Резко — но без лишнего движения, без суеты. Мир на секунду сдвигается, теряет равновесие, и я хватаюсь за него, больше от неожиданности, чем по своей воле.

Он не останавливается.

Просто идёт дальше.

Ровно.

Уверенно.

Как будто так и должно быть.

Улица вокруг продолжает жить своей жизнью — свет, шаги, чужие голоса — а я вдруг оказываюсь вне этого потока, выше, ближе к нему, в странном, неправильном положении, которое не получается ни принять, ни сразу оттолкнуть

— Это странно...

Слова вырываются сами, тихо, почти неуверенно.

Он даже не смотрит сразу.

Чуть крепче фиксирует хватку, не позволяя сместиться, и только потом опускает взгляд, коротко, сверху вниз.

— Тебе стало легче?

Голос низкий.

Без лишнего.

Я не успеваю ответить

Он уже смотрит вперёд.

— Тогда молчи.

Пауза дыхания, короткая, почти незаметная.

И затем, тише, но тяжелее:

— Ты мне ещё нужна.

Мы доходим быстро — или мне так кажется. Дверь закрывается за нами глухо, отсекая улицу, и внутри сразу тише, плотнее, будто воздух сам становится тяжелее.

Он ставит меня у порога, но не отпускает сразу. Ладони задерживаются дольше, чем нужно, как будто он проверяет, удержусь ли я сама. Когда убирает — в ногах всё равно слабость, колени подкашиваются едва заметно.

Я делаю шаг.

Останавливаюсь.

Мысль простая, почти бытовая, но за ней тянется что-то другое — липкое, чужое, от которого хочется избавиться.

— Можно... помыться?

Голос звучит тише, чем я ожидала.

Он не отвечает сразу.

Смотрит.

Долго.

Взгляд скользит медленно — по лицу, ниже, задерживается на шее, там, где ещё недавно была его рука... и его зубы. Челюсть чуть сжимается.

Он делает шаг ближе.

Слишком.

Настолько, что снова исчезает расстояние, и воздух между нами становится ощутимым.

— Можно.

Голос низкий.

Ровный.

Но в нём уже нет той отстранённости.

Он поднимает руку, касается шеи — не раны, рядом, едва ощутимо, и от этого по коже проходит короткая, острая волна.

Пальцы задерживаются.

Секунда.

— Только не надейся, что это что-то изменит.

Тише.

Ближе.

Он чуть наклоняется, почти к самому уху, и дыхание касается кожи.

— Давай быстрее.

Голос ниже.

Глухо.

Я и так держусь.

Я моюсь быстро, почти не чувствуя воды — только тепло, которое скользит по коже и не успевает остаться. Движения резкие, сбивчивые, будто я опаздываю, хотя не знаю куда. Выхожу почти сразу, не задерживаясь, и иду в спальню.

Он стоит у окна.

Спиной ко мне.

Не поворачивается.

— Ложись.

Голос ровный, без усилия, как будто он не сомневается, что я сделаю именно так.

Я не думаю.

Просто подхожу и ложусь, чувствуя, как тело снова становится тяжёлым, мягким, готовым подчиняться.

Он подходит не сразу.

Несколько секунд — и только потом шаги за спиной.

Матрас едва прогибается, когда он садится рядом. Рука ложится на шею, точно туда, где ещё осталось слабое, но живое тепло. Пальцы скользят медленно, нащупывая пульс, задерживаются.

— Сегодня буду держаться лучше.

Голос ниже, чем раньше, тише, но в нём есть что-то плотное, собранное.

Он наклоняется, касается головой, почти прижимается лбом к моей шее, и от этого простого контакта по телу проходит короткая, глухая волна.

Я лежу, глядя в потолок.

В голове пусто.

Не потому что нет мыслей — потому что они не держатся.

Но одна всё-таки цепляется.

— Ты так много пьёшь...

Голос выходит тихо.

— Тебе нравится мой вкус... и ты не можешь остановиться?

Он усмехается.

Едва заметно,