Сквозь его безумие - Татьяна Берест

Он отвечает короче.

— Себе.

Слово падает просто, без пояснений.

Тот кивает, уголок губ чуть приподнимается, как будто это многое объясняет.

— Ясно.

Он поворачивается ко мне уже внимательнее, оценивающе, но без спешки.

А потом снова к нему.

Тот не садится.

Стоит рядом, чуть опираясь ладонью о стол, и говорит ниже: — Принеси ей что-нибудь.

Короткий взгляд на меня.

— Чтобы держалась.

Пальцы на столе на секунду сжимаются.

— Покрепче.

Мужчина кивает, не задавая вопросов, и уходит так же тихо, как появился.

Он остаётся рядом ещё мгновение, потом всё-таки садится напротив.

Он не двигается, пока я не вкладываю руку в его ладонь.

Хватка сразу становится плотной.

Уверенной.

И в этом потоке людей я вдруг перестаю шататься.

Я заставляю себя смотреть, удерживать взгляд, не расплываться снова. Картинка собирается медленно, как будто кто-то наводит резкость вручную: сначала свет, потом линии, потом его лицо напротив. Тени лежат на скулах, глаза уже не тянут, но держат — спокойно, точно.

— Как тебя зовут?

Голос звучит тише, чем хотелось бы, но уже не срывается.

Он не отвечает сразу. Чуть склоняет голову, рассматривает, будто вопрос нужно взвесить.

— Это важно?

Губы едва трогает тень усмешки.

Я выдыхаю коротко, пытаясь не дать тишине снова затянуть.

— Я ночую в твоей кровати.

Слова выходят легче, чем должны. Почти шутка. Почти.

Он смотрит еще секунду, дольше, чем нужно, и уголок губ всё-таки двигается.

— Влад.

Имя звучит просто, без акцента, но в нём остаётся та же плотность, что и в голосе.

Я Соня. Я знаю.

Он откидывается чуть назад, но взгляд не отпускает. Пальцы скользят по краю стола останавливаются, как будто он снова что-то удерживает внутри.

Где-то рядом ставят стакан. Тёплый свет ловит стекло, жидкость внутри темнее, чем должна быть.

Он не смотрит на неё.

Смотрит на меня.

— Пей

Я подношу стакан к губам, делаю осторожный глоток. Вкус непривычный — тёплый, мягкий, с травяной горечью, как у крепкого настоя, но глубже, плотнее. Он обволакивает изнутри, растекается медленно, и вместе с ним в теле появляется тепло — не резкое, не чужое, а тихое, возвращающее силы по капле.

Он не отводит взгляда.

Смотрит, как я пью.

Спокойно.

Чуть внимательнее, чем нужно.

К нам возвращается тот же мужчина. Ставит на стол тяжёлый глиняный горшочек, от которого сразу поднимается пар. Запах накрывает мгновенно — густой, тёплый, с пряностями и мясом, с чем-то запечённым до мягкости. Крышка сдвигается, и внутри — тёмное, сочное мясо, распадающееся на волокна, пропитанное густым соусом, с кусками овощей, потемневших от жара и времени.

Желудок сжимается.

Он кивает на еду.

— ЕШЬ

Я не спорю. Беру ложку, и первое движение выходит медленным, почти осторожным. Вкус яркий, насыщенный, горячий — он сразу ощущается сильнее, чем нужно, но вместе с этим тело будто вспоминает, что делать. Я ем быстрее, чем собиралась, почти не замечая этого.

Он всё это время не трогает ничего.

Сидит напротив.

Смотрит.

Я ловлю себя на этом и останавливаюсь на секунду.

— А ты такое не ешь?

Он улыбается.

Впервые по-настоящему.

Не уголком губ, не коротко — шире, свободнее, и от этого выражение лица меняется полностью, становится неожиданно живым.

— EM.

Голос ровный.

Он опускает взгляд на горшочек, потом снова на меня.

— Но это не насыщает.

Улыбка медленно сходит, остаётся только тень от неё.

Он откидывается чуть назад, проводит пальцами по краю стола.

— Совсем.

Я доедаю почти до конца, уже не так жадно, но не останавливаясь, и всё это время чувствую его взгляд — ровный, неподвижный, будто он отслеживает каждый глоток, каждое движение. Когда ложка замирает в пальцах, он поднимается без лишнего звука, стул едва скользит по полу.

Он протягивает руку.

Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты, ждут.

— Пойдём.

Голос ниже, чем раньше, тише, но плотнее.

Я вкладываю свою руку, и он сразу сжимает, не сильно, но так, что отпустить уже не получится просто так.

Он наклоняется ближе, почти к самому уху, дыхание тёплое, с едва уловимой хрипотцой в голосе:

— Теперь моя очередь.

Глава 5

Мы выходим обратно на улицу, и я сразу чувствую — что-то изменилось. Свет стал мягче глубже, тени вытянулись, заполнили пространство между домами. Город как будто опустился ниже, стал тише, плотнее, и в этом полумраке всё выглядит иначе — старее, тяжелее, почти сказочно.

Камень под ногами темнеет, отражая редкие огни. Узкие улицы уходят вперёд, изгибаются, исчезают за поворотами, и чем дальше мы идём, тем меньше вокруг людей. Шум остаётся позади, растворяется, уступая место тишине, в которой слышны только шаги и редкие отголоски чужих голосов.

Я иду за ним, держась чуть ближе, чем нужно. Его шаг уверенный, ровный, он не оглядывается, не замедляется, будто точно знает, куда ведёт.

Мы сворачиваем.

И пространство вдруг открывается.

Кладбище.

Огромное, старое, с кривыми, тёмными надгробиями, которые стоят так тесно, что между ними почти нет проходов. Камень потрескавшийся, покрытый мхом, буквы стерты временем. Деревья нависают сверху, ветви переплетаются, пропуская скудный свет, и от этого всё вокруг кажется ещё глубже, темнее.

У входа — каменный лев.

Тяжёлый, массивный, с потёртой мордой и пустыми глазами, которые смотрят куда-то мимо, сквозь. Он стоит, как страж, и от этого по спине проходит холод.

По телу бегут мурашки.

Непроизвольно.

Странное место...

Слова выходят тише, чем я думаю.

Он не останавливается.

Только чуть поворачивает голову.

— Туристическое.

Голос ровный, будто это ничего не меняет.

Мы идём глубже, между могил, и здесь становится ещё тише. Шаги глохнут в земле, воздух холоднее, плотнее, и кажется, что за спиной кто-то есть, хотя, обернувшись, я вижу только камень и тени.

Он говорит, не сбавляя шага:

— Здесь любят рассказывать одну легенду.

Я смотрю на него, но он не поворачивается.

— Про слепого вампира.

Слово звучит почти обыденно.

— Говорят, он жил здесь. Давно. Потерял зрение, но не перестал охотиться.

Он идет дальше, чуть медленнее, и голос становится ниже:

— Люди думали, что это значит — он ослаб.

Короткий выдох.

Почти усмешка.

— Оказалось — наоборот.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

Он наконец смотрит на меня.

Прямо.

— Он начал чувствовать лучше. Слышать. Запах.

Пальцы на моей руке чуть сжимаются.

— И перестал отвлекаться.

Тишина между надгробиями становится гуще.

— Говорят, он не видел лица.

Его взгляд задерживается.

— Но всегда находил шею.

Мурашки бегут сильнее, липко, под кожей, и тишина между надгробиями давит так, что хочется её разрезать хоть чем-то

— Хорошо, что ты не слепой, —