Сквозь его безумие - Татьяна Берест

Проводит рукой по волосам, с нажимом, и на секунду отводит взгляд, собираясь.

Когда смотрит снова, в нём уже меньше вспышки, но она не исчезает до конца — остаётся под поверхностью, делает его взгляд жёстче.

— Я не за этим тебя брал.

Глава 4

Почему-то от его слов становится тише.

Не сразу — медленно, как будто внутри что-то оседает, укладывается на место. Мысль Цепляется за другую, и среди этой разрозненности вдруг остаётся одна, слишком чёткая, слишком тяжёлая, чтобы её оттолкнуть:

ты будешь отдавать столько, сколько мне нужно.

Она не пугает.

Не сейчас.

Ложится внутри спокойно, почти правильно, как будто в этом есть какая-то логика, до которой я ещё не дотягиваюсь, но уже принимаю.

Он рядом.

Я чувствую это даже с закрытыми глазами.

— Спи.

Голос ровный.

Тихий, без нажима.

Мне нужна только кровь.

Слова проходят мимо сопротивления, которого больше нет. Я не пытаюсь их осмыслить, не пытаюсь спорить — просто принимаю, как принимают что-то неизбежное.

Сознание уходит легко.

Не проваливается — соскальзывает.

Я просыпаюсь обрывком.

Не полностью.

Как будто всплываю на секунду и тут же снова тону.

Что-то тёплое у губ.

— ЕШЬ

Голос ближе.

Я не открываю глаза до конца, но тело слушается. Глотаю механически, почти не чувствуя вкуса. Только тепло, только ощущение, что в меня что-то возвращают.

Сил хватает на несколько движений.

Потом снова темнота.

Следующий раз приходит резко — без перехода, без предупреждения. Сознание выныривает из темноты не постепенно, а рывком, будто меня вытаскивают на поверхность против воли, и первое, что возвращается, — это боль.

Сначала глухая, далёкая, как отзвук, еще не имеющий формы.

И сразу за ней — острая.

Настоящая.

Она накрывает полностью, не давая ни секунды, чтобы понять, откуда берётся, и в это же мгновение я чувствую, как клыки снова входят в шею.

Тело уже узнаёт это.

И от этого хуже.

Кожа не просто прокалывается — она будто не выдерживает, расходится под давлением, и боль вспыхивает ярко, резко, разливаясь сразу по всему телу. Она уходит в плечи, в спину, в основание черепа, цепляет нервы так, что на секунду невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я дёргаюсь.

Инстинктивно.

Слабо — силы почти нет, но этого хватает, чтобы движение отдалось в ране новым всплеском боли.

Он реагирует сразу.

— Тшшш...

Голос низкий, близко, почти у самой кожи.

Его дыхание касается шеи — горячее, неровное.

— Я стараюсь аккуратно

Хрипло.

Не убеждая — скорее сдерживая.

Его тело сверху ощущается тяжело, плотно, без зазора. Он не просто удерживает — он перекрывает пространство, не оставляя возможности вывернуться, сдвинуться, уйти от этого контакта. Одна рука фиксирует запястья, прижимая их к поверхности, другая удерживает за шею точно, без лишнего давления, но так, что любое движение гаснет в самом начале.

И всё это — слишком близко.

Слишком.

Он не останавливается.

Пьёт.

Глубже, чем раньше.

Жаднее.

Я чувствую это не только в ране — внутри. Как будто с каждым глотком что-то уходит из меня, не просто кровь, а ощущение наполненности, тепла, самой себя. Это тянущее, вязкое чувство усиливается, и вместе с ним приходит странная пустота, которая разрастается изнутри.

Звук близко.

Глухой.

Влажный.

Он остаётся где-то между кожей и сознанием, не даёт отстраниться, делает всё происходящее ещё реальнее.

Боль не уходит.

Она становится глубже, ритмичной, связанной с сердцем. Каждый удар отдаёт прямо в рану, разрывая её изнутри снова и снова, и от этого невозможно привыкнуть — только ждать следующего толчка.

Дыхание сбивается.

Становится коротким, поверхностным.

Воздуха не хватает, но вдохнуть глубже не получается.

Тело сначала напрягается, пытается удержаться, потом медленно начинает сдавать. Силы уходят быстро, слишком быстро, и вместе с ними уходит способность сопротивляться даже внутри.

Остаётся только ощущение его тела — тяжёлого, горячего, слишком реального — и того, как он держит, не давая исчезнуть раньше времени.

Мир начинает отходить.

Сначала по краям.

Потом глубже.

Звуки глохнут, превращаются в гул, свет тускнеет, и всё, что остаётся — это боль и его присутствие.

Спи.

Голос доходит сквозь это как сквозь воду.

И в какой-то момент становится проще отпустить, чем держаться.

Я отпускаю.

Время перестаёт складываться в привычную линию оно растекается, теряет форму, превращается в тягучее, почти бесконечное повторение, в котором нет ни начала, ни конца.

Сознание больше не держится за реальность целиком — оно всплывает рывками, короткими вспышками, и каждый раз возвращение приходит через ощущение: то тепло у губ, то боль, то его голос, всегда рядом, всегда ближе, чем всё остальное.

Иногда я прихожу в себя на грани сна, не открывая глаз до конца, чувствуя, как что-то тёплое касается губ, как меня заставляют глотать, медленно, почти механически. Вкус не задерживается, не оформляется — остаётся только ощущение, что в меня что-то возвращают, заполняют пустоту, которая уже успела разрастись внутри. Тело слушается без сопротивления, делает то, что нужно, и почти сразу снова проваливается, не удерживаясь на поверхности.

Потом возвращается боль.

Всегда резко, без предупреждения.

Она не даёт времени понять, где я и что происходит — просто накрывает, вырывает из темноты и удерживает в реальности ровно настолько, чтобы почувствовать всё до конца. Клыки входят в шею снова, и тело уже узнаёт это, сжимается заранее, но это знание не облегчает — наоборот, делает ощущение глубже, острее, почти невыносимым. Кожа поддаётся, расходится под давлением, и боль вспыхивает мгновенно, расходясь по нервам, отдавая в плечи, в спину, в голову, словно цепляя всё сразу.

Я дёргаюсь, но это движение слабое, запаздывающее, больше рефлекс, чем попытка вырваться. Он удерживает сразу — точно, без лишнего усилия, но так, что сопротивление гаснет, не успев развернуться. Его тело сверху чувствуется тяжело, плотно, и это ощущение не отпускает оно держит, фиксирует, не даёт исчезнуть раньше времени.

Иногда сквозь боль пробивается его голос — тихий, низкий, почти у самой кожи, и в нём нет ни спешки, ни суеты, только напряжение, сдержанное, плотное. Он касается, удерживает, направляет, и это присутствие становится таким же неотделимым от происходящего, как сама боль.

Он пьёт жадно, глубоко, и это ощущается не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри, вытягивается, оставляя после себя пустоту, которая растёт, расширяется, делая тело всё легче и одновременно тяжелее, будто из него вынимают основу. Боль пульсирует вместе с сердцем, каждый удар отдаёт прямо в шею, разрывая изнутри, не давая привыкнуть, не давая отстраниться.

Дыхание сбивается, становится