Единственная смертная для вампира - Айрин Валери

Он замолчал, собираясь с мыслями. Пальцы машинально теребили край собственного креста.

— Я помню, когда был маленьким... Все в поместье радовались. Ещё один человек родился. Ещё один. Такая редкость — почти чудо. — Голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — А потом... потом девочку выкрали. И больше её никто не видел.

Лилия почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Вероятно, глава рода Кроу — и выкрал тебя, — продолжал Равен. — И именно этот крест помог тебя спрятать. От вампирских глаз. — Он криво усмехнулся. — Тебе повезло.

В его взгляде вдруг появилось что-то растерянное, почти детское. Будто он сам только сейчас, говоря эти слова, до конца осознал, какую судьбу она избежала. А какую — не смог он.

Серафима, до этого стоявшая молча, как каменное изваяние, шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Жест был нежным, немного собственническим. Она не утешала его. Она просто... была рядом.

— Что это значит? — спросила Лилия, хотя боялась услышать ответ.

Равен медленно, очень медленно — словно готовил её к чему-то — закатал рукав.

Сначала Лилия увидела просто кожу. Бледную, почти прозрачную, с синеватыми прожилками вен. А потом...

Его руки были все в шрамах.

Не в порезах от битв, не в случайных царапинах. Маленькие, круглые, похожие на следы от укусов — но ровные, аккуратные, будто оставленные инструментом. Шрамы от игл. Десятки. Сотни. Они покрывали предплечья плотным частоколом, накладываясь друг на друга, заживая и снова открываясь, белые полосы на бледной коже, как карта чужой боли.

— На ногах то же самое, — голос Равена был пустым. Бесцветным. Он говорил о себе так, будто речь шла о ком-то постороннем. — Мне только исполнилось шестнадцать, и они...

Он сглотнул. Кадык резко дёрнулся.

— Они превратили меня в донора. Я сидел на цепи целыми днями. И они приходили... каждый день. Или почти каждый. Качали из меня кровь. Сначала просто брали — сколько нужно. Потом начали брать больше. А когда я падал в обморок... они просто ждали, пока очнусь.

Лилия не могла дышать. Она смотрела на его руки — на этот лес шрамов. В глазах потемнело. Девушку немного замутило.

— Серафима была моей учительницей, — продолжал Равен, всё тем же ровным, мёртвым голосом. — Меня одевали перед её приходом. Приводили в надлежащий вид — причёсывали, отмывали, надевали чистую рубашку. Чтобы она не догадалась. Чтобы думала, что я просто... просто обычный ученик. — Он горько усмехнулся. — Но мне всё же удалось. Раскрыть ей тайну. Показать правду.

Он посмотрел на Серафиму — и в этом взгляде было столько благодарности, сколько словами не выразить. Но не только, Лили увидела во взгляде нечто большее… любовь.

Вот как она выглядела.

— Она согласилась помочь. Бежать.

Пауза. Тишина. Слышно только дыхание — чужое и своё.

— За неделю до того... — голос Равена дрогнул впервые за весь рассказ, — за неделю до того мне сказали, что начнут приводить женщин. Для... — он запнулся, словно слово застряло в горле. — Для оплодотворения.

В кабинете стало невыносимо тихо.

Лилия знала, что это значит. Если ребенок рождался вампиром, его умертвляли. И так до тех пор, пока не родится человек.

Серафима сжала пальцы на его плече так сильно, что побелели костяшки.

А Лилия смотрела на крест у себя на груди и впервые чувствовала его тяжесть — не символическую, а самую настоящую, физическую. Словно свинцовую гирю повесили на шею.

Я могла быть на его месте, — пронеслось в голове холодной, ледяной мыслью. Если бы не дедушка... если бы не Кроу...

Она не знала, что страшнее: правда, которую она только что узнала, или та правда, которую ей ещё только предстояло узнать.

— Я не вернусь туда, — голос Равена был тихим, но в нём звучала такая непоколебимая решимость, будто он клялся на крови. — Никогда. А они... они откроют охоту на тебя.

Он шагнул ближе. Осторожно, как к раненой птице, взял её руку в свои — прохладные, покрытые шрамами от игл — и заглянул прямо в глаза. В его взгляде не было ни обмана, ни корысти. Только усталая, почти отчаянная надежда.

— Бежим с нами, — сказал он твёрдо. — Я обещаю: мы убежим. И будем в безопасности.

Лилия стояла, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

— Я... я... — начала она, запинаясь. Губы пересохли, язык прилип к нёбу.

— Она останется со мной. Навсегда.

Голос — холодный, стальной, не терпящий возражений — раздался у неё за спиной.

Лилия резко обернулась.

В дверях, заложив руки за спину, стоял её жених. Себастьян. Но это был не тот мягкий, учтивый молодой человек. Сейчас он выглядел иначе — серьёзным, собранным, опасным. Челюсть напряжена, плечи расправлены. А глаза...

Его глаза горели алым. Тем самым ровным, пульсирующим огнём, который Лилия никогда не видела, но всегда догадывалась.

— Равен фон Штайль, — голос Себастьяна звенел, как лезвие, вынутое из ножен. — Вы обязаны вернуться в своё графство. Немедленно. — Затем он перевёл взгляд на Серафиму, и в его тоне появилось презрение. — А вы, Серафима де Ренар, будете казнены. За кражу человека. И за убийства вампиров рода Штайль.

Серафима оскалилась. Её лицо исказилось в зверином оскале — губы вздёрнулись, обнажая острые зубы, из горла вырвалось низкое, вибрирующее шипение, похожее на предсмертный крик раздавленной змеи. Она подалась вперёд, готовая броситься.

Но Равен молниеносно выбросил руку в сторону, останавливая её. Широкая ладонь легла на плечо наставницы, и та замерла — дрожащая, кипящая от ярости, но послушная.

— Нет, Себастьян, — голос Лилии сорвался на умоляющий шёпот. — Всё не так, как кажется. Прошу тебя... они не враги. Они...

— Лили, — перебил её жених ледяным тоном. — Иди-ка сюда.

Он не просил. Он приказывал.

И в этот же миг в коридоре зазвенели шаги — тяжёлые, слаженные, множественные. В кабинет вбежали стражники королевства. Кожаные доспехи, стальные наручи, забрала опущены — холодные, безликие, как палачи.

Тишина лопнула.

Серафима не стала ждать. Её тело двинулось с той же нечеловеческой скоростью, что и раньше: она оказалась за спиной у Лилии прежде, чем та успела моргнуть. Холодная, твёрдая рука обхватила её за плечи, прижимая к себе, а вторая — та, с длинными, как бритвы, когтями — легла прямо на горло.

Лилия почувствовала металлический холод у самой кожи. Одно движение — и когти войдут в плоть.

— Ещё шаг, — прошипела Серафима, и в её голосе не было ничего человеческого. — И