Единственная смертная для вампира - Айрин Валери

стала густой, как сливки. Никто не сидит в её комнате по ночам — тихо скрипя креслом в углу. Никто не провожает до школы, следуя в двух шагах позади, как живое напоминание о клетке. Никто не смотрит на неё своими серыми глазами во время завтрака, отчего чай становится горьким, а бутерброд застревает в горле.

Она могла дышать.

В первый день Лилия почти летала по коридорам — заглянула в библиотеку, искала информацию про Вильяма Флекса. Без успешно. Посидела на подоконнике в восточном крыле, даже позволила себе спуститься в сад без сопровождения. Ветер был холодным, но это был её холод в одиночестве.

— Госпожа, — Лилия услышала басистый голос. Обернувшись она увидела перед собой Корвена. Она так и не могла понять, что он делает в поместье. Толи он телохранитель главы. Или просто слуга… Она его видела крайне редко. Лилия смотрела на него вопрошающе.

— Господин Себастьян, велел вас обучать самообороне. Прошу пройдемте за мной.

Лилия проследовала за громилой. Оказалось, он тренирует охрану и стражу графства. И теперь по указу молодого графа, будет тренировать её.

Он достал, арбалет и спросил:

— Вы когда-нибудь стреляли?

— Нет, — ответила Лилия честно.

— Себастьян пришел ко мне и спросил: «Какое лучшее средство для хрупкого, слабого человека (на этих словах Лилия опустила брови), против вампира?». Я сразу понял, он говорит о вас. Дак вот госпожа, вам подойдет арбалет. В ближнем бою с вампиром от вас толка не будет совсем, и без разницы какие навыки самообороны вы освоите. А вот если из арбалета вы попадете в вампира серебряной стрелой. Толк будет.

И после этих слов, начались изнурительные тренировки для Лилии. Но она не жаловалась. Наоборот, когда девушка взяла арбалет, почувствовала силу… и даже какую никакую власть.

Во второй день она заметила, что прислуга поглядывает на неё с лёгким недоумением. Слишком часто, слишком открыто. Словно ждали, что она начнёт задавать вопросы.

Она не задавала. Она все так же упорно тренировалась. И находила в этом занятии отдушину. Корвин, который по началу казался ей грубым мужланом. На деле оказался хорошим, терпеливым и добрым тренером. С которым она нашла общий язык и даже подружилась.

Но к концу третьего дня тишина стала тяжёлой. Как мокрое одеяло, которое набросили на плечи. Лилия поймала себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Что замирает на мгновение, когда скрипит дверь. Что ловит своё отражение в зеркале и видит там не себя, а вопрос: «Где он?»

— Где он? — спросила она у Мордака, когда тот принёс ей чай.

Пожилой мужчина поставил поднос на стол с идеальной, отточенной годами аккуратностью. Фарфор звякнул о фарфор — и этот звук показался Лилии слишком громким в мёртвой тишине гостиной.

Мордак выпрямился и посмотрел на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, как дубовая дверь, — ни тени эмоций, ни намёка на участие.

— Господин занят делами семьи, — ответил он ровно, словно зачитывал пункт устава. — Вам не о чем беспокоиться.

Лилия почувствовала укол раздражения. Именно это слово — беспокоиться — она ненавидела больше всего.

— Я и не беспокоюсь, — отрезала она, взяв чашку с таким видом, будто разговор уже закончен. — Мне просто интересно.

— Понятно.

Мордак вышел. Бесшумно, как тень. И всё же Лилия успела заметить — или ей только показалось? — крошечную тень сочувствия в складках его век. Или насмешки. С этим человеком никогда нельзя было понять наверняка.

Она осталась одна в гостиной.

Сумерки уже выползали из углов, обволакивая комнату серо-синим полумраком. Лилия сидела на диване, поджав под себя ноги, и глядела на пустой стул, напротив. Тот самый, на котором обычно сидел Себастьян. Она могла воссоздать эту картину по памяти с пугающей точностью: он откидывается на спинку, подпирает голову рукой, пальцы — длинные, тонкие, с идеальными ногтями — слегка касаются виска. И смотрит. С лёгкой улыбкой, которую невозможно назвать ни доброй, ни злой. Просто его.

Я не скучаю, — сказала она себе. Голос в голове прозвучал слишком громко, слишком нарочито уверенно. — Я просто привыкла.

Но привычка — это тоже своего рода зависимость.

Тишина в ответе не нуждалась.

К вечеру Лилия настолько вымотала себя этим внутренним монологом, что тело гудело, как натянутая струна. Она уже собиралась уходить спать — расчёсывала волосы перед зеркалом в спальне, когда услышала шаги.

Сердце пропустило удар.

Нет. Это не он. Просто кто-то из прислуги.

Но шаги остановились прямо за дверью.

Стук. Три удара — коротких, усталых. Без той насмешливой вежливости, с которой Себастьян обычно барабанил по косяку.

Лилия замерла. Ладонь всё ещё сжимала ручку расчёски.

— Войдите, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. Словно она не разговаривала несколько дней, хотя на самом деле только, что перебросилась парой фраз с горничной.

Дверь открылась.

На пороге стоял Себастьян.

Она узнала его не сразу. Не потому, что он изменился до неузнаваемости — нет. Просто… в нём исчезло то неуловимое «лощёное» спокойствие, которое он носил как доспехи. Вид у него был уставшим до изнеможени. Под глазами залегли глубокие тени — сине-фиолетовые, почти как синяки. Рубашка — тонкий хлопок, обычно безупречный — оказалась мятой, словно в ней спали несколько ночей подряд. На воротнике — тёмное пятно. И на костяшках правой руки: свежие ссадины, ещё влажные, с запёкшейся кровью по краям.

Себастьян не улыбался.

Это, пожалуй, было самым тревожным.

— Можно войти? — спросил он. Голос оказался хриплым, низким, почти неузнаваемым — таким, будто он либо кричал, либо молчал слишком долго.

Лилия смотрела на него, не моргая.

— Ты поцарапан, — сказала она вместо ответа. Рука с расчёской медленно опустилась.

Себастьян перевёл взгляд на свои костяшки, словно видел их впервые.

— Всего лишь. Могло быть и хуже.

— Ты выглядишь как труп, — выдохнула Лилия. В голосе смешались тревога и переживание.

Он поднял на неё глаза. Серые, усталые, но живые — слишком живые для того, кто утверждает, что «могло быть хуже».

— Спасибо, — уголок его губ дёрнулся вверх — привычная, почти автоматическая улыбка. — Значит, выгляжу обычно.

Лилия вздохнула — тяжело, всем телом, так что плечи опустились — и отошла от двери. Широким жестом указала в комнату, не говоря ни слова.

Себастьян переступил порог. Походка его была ровной — он не хромал, не шатался, — но Лилия заметила, с какой осторожностью он ставит ноги. Словно каждое движение стоило ему усилия.

Он прошёл к креслу у окна, по пути снял очки — привычным движением сложил дужки — и рухнул в кресло, как подкошенный. Не сел, не опустился — именно рухнул,