Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева

Это было единственное знание, в котором я никогда не сомневалась.

Юлиан всегда был честным, благородным и невероятно проницательным воином. Даже понимая, какого опасного человека я укрыла под крышей нашего дома и какую безумную партию затеяла, он не стал винить меня.

— Я знаю, что ты отчаянно ищешь спасения для рода Валериусов, Элли, и я обещаю тщательно обдумать твои слова, — спокойно, с истинно братской мягкостью произнёс Юлиан. — Но ты должна уяснить: раз я сумел докопаться до подлинного имени Вейна Троя, рано или поздно это сделают и другие. Самое страшное препятствие на твоём пути — это вовсе не я. Ситуация при дворе меняется со скоростью молнии. Брат просит тебя лишь об одном: не позволь этому кровавому водовороту затянуть тебя на самое дно. Никогда.

* * *

Летние ивы колыхались, точно зелёный шёлк, полуденный ветер покрывал водную гладь пруда мелкой рябью, а безжалостное солнце рассыпало по воде слепящие искры. После ухода Юлиана я ещё долго стояла в полном одиночестве на деревянной галерее. Облокотившись на резные перила, я бездумно всматривалась в мерцающую поверхность воды, полностью потерявшись в лабиринте собственных мыслей.

Внезапно со спины раздались неторопливые, тихие шаги. Мгновением позже на зеркальной поверхности пруда проступило безупречно красивое, но холодное отражение Каллума. Под широкими листьями лотосов испуганно брызнули в стороны пёстрые карпы, и этот прекрасный, похожий на лик божества образ в воде разбился на осколки.

Я резко обернулась, всматриваясь в его точёный профиль.

— Каллум? — сорвалось с моих губ. — Почему ты здесь?

Всякий раз, когда чувства переполняли меня через край, я невольно называла его по настоящему имени, напрочь забывая про вымышленное имя слуги.

— Я позабыл отдать молодой госпоже её снадобье, — Каллум лениво покрутил в ладони маленькую баночку с мазью. Он долго, не мигая, в упор рассматривал моё лицо, а затем его красивые брови недовольно сошлись у переносицы. — Отчего у моей госпожи такой сокрушённый вид? Неужели кто-то посмел обидеть вас?

В его голосе проскользнула едва уловимая, но смертельно опасная угроза. Если Юлиан позволил себе сказать лишнее и ранить меня, Каллум не колеблясь пустил бы в ход клинки.

— Со мной и моими близкими всё в порядке, не смей говорить в таком тоне, — я строго посмотрела на него, но мой взгляд тут же невольно смягчился. Моё сердце вновь заныло от тупой боли при мысли о том ужасающем прошлом, которое ему пришлось пережить.

Каллум никогда не дорожил собственным телом, не ценил свою жизнь, а его безразличие к себе граничило с изощрённым самоистязанием. Мне казалось, что будь у него выбор, он предпочёл бы вовсе не являться в этот порочный мир ради бесконечных страданий.

— Какая жалость, — тихо вздохнула я, чувствуя, как печаль сдавливает грудь. — Тот виноградный творог, что я купила для тебя вчера…, всё пропало во время ночной суматохи.

Каллум лишь пренебрежительно усмехнулся, дёрнув уголком губ: — Пропал так пропал. Стоит ли так убиваться из-за подобной чепухи?

Я медленно покачала головой: — Я убиваюсь вовсе не из-за сладости.

Я просто до безумия хотела, чтобы он попробовал хоть каплю чего-то по-настоящему сладкого в этой жизни. Его ожесточённое сердце испило слишком много горечи.

Густые листья лотосов у самого мостика шумно колыхались от порывов ветра. Пытаясь отвлечься, я протянула руку, намереваясь сорвать ближайший листок лотоса. Но моё левое плечо всё ещё было изранено, и неосторожное движение неминуемо отозвалось резкой болью. Стоило мне сдавленно охнуть и приподняться на цыпочки, как из-за моей спины протянулась длинная, изящная рука Каллума. Раздался звонкий щелчок, и он без труда сорвал для меня тяжёлый изумрудный листок лотоса.

Каллум легонько коснулся прохладным стеблем моего лба и насмешливо, с привычной ледяной укоризной произнёс: — Неужели моя госпожа так страстно желает, чтобы её рана никогда не затянулась?

Я забрала листок лотоса из его пальцев, сорвала лотосовую коробочку и, облокотившись на узорчатые перила, принялась сосредоточенно очищать семена. Мои пальцы на фоне изумрудной зелени казались ещё бледнее, чем сами сердцевины лотоса. Бережно очистив несколько круглых семян, я выложила их на чистый лист и протянула Каллуму: — Это тебе. Ешь.

Холодная улыбка мгновенно исчезла с его лица. Каллум долго, не отрываясь, всматривался в мои глаза, словно искал в этом простом жесте скрытый подвох. Наконец он взял одно семечко и отправил его в рот, тщательно разжёвывая даже самую горькую зелёную сердцевину.

— Сладко? — тихо спросила я, придерживая края листа.

Каллум замер, смакуя первозданную сладость, смешавшуюся с едва уловимой травянистой горчинкой на языке. Он опасно сузил свои янтарные глаза и хрипло ответил: — Сладко.

Я мягко улыбнулась и вернулась к своему занятию. Оказалось, что даже без ядовитого воздействия Пыльцы Слепого Искушения, вот так просто стоять рядом и молча наблюдать за ним — это ни с чем не сравнимое блаженство.

— Отчего моя госпожа сегодня так заботлива ко мне? — внезапно спросил Каллум.

Я не стала поднимать головы, очищая очередное семечко, и лишь едва слышно обронила: — Потому что ты этого заслуживаешь.

Каллум издал короткий звук, похожий на тихий смешок, и добавил со своей привычной, пугающей небрежностью: — В таком случае моей госпоже придётся всегда быть ко мне доброй. Если наступит день, когда я вам наскучу или вы решите отвернуться от меня, я убью...

Он опять принимался за свои безумные, кровожадные речи. Я недовольно фыркнула, прерывая его на полуслове: — И кого же ты убьёшь?

Каллум тихо, низко рассмеялся — в этом смехе сквозило пугающее торжество и ненасытная, болезненная жадность. Он взял с листа ещё одно семечко, неторопливо отправил его в рот и принялся медленно раскусывать, глядя на меня с такой щемящей, почти пугающей нежностью, от которой перехватывало дыхание: — Вас убить у меня ни за что не поднимется рука, моя госпожа. Так что в этот день мне придётся убить самого себя.

Плюх.

Наполовину очищенное семечко выскользнуло из моих онемевших пальцев. Оно глухо стукнулось о деревянный настил галереи, покатилось к самому краю и с тихим всплеском кануло в бездонную глубину пруда.

Каллум замер, неотрывно всматриваясь в моё лицо, словно пытался запечатлеть в памяти каждую чёрточку моих черт, а затем его красивые губы тронула мимолётная, пугающе беззаботная улыбка.

— Я лишь поддразниваю вас, моя госпожа. Ведь если я умру, кто тогда станет развлекать вас и безропотно сносить