Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева

Моё сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я слишком хорошо знала — в его устах это не было обычной шуткой. В этом безумном, погрязшем во грехе мире не существовало злодеяния, святотатства или безумия, на которое Каллум не осмелился бы пойти. Было лишь то, чего он сам не желал совершать. Его жизнь висела на волоске, и он готов был оборвать её в любой миг, не моргнув и глазом.

— Перестань. Не смей шутить подобными вещами, — я крепче сжала в пальцах наполовину очищенный лотосовый плод, отчаянно пытаясь усмирить внутреннюю дрожь и вернуть себе прежнее самообладание. Посмотрев ему прямо в глаза, я произнесла со всей серьёзностью, на какую была способна: — Нет ничего ценнее и важнее, чем жить. Слышишь? Жить вопреки всему. Забудь эти страшные слова и никогда, слышишь, никогда больше не смей даже думать о смерти.

Каллум притих, неотрывно созерцая мои слегка нахмуренные брови, и на самом дне его тёмных, непроницаемых зрачков, где обычно клубился непроглядный мрак, промелькнула едва заметная, ласковая рябь.

Он медленно перекатил в изящных пальцах глиняную баночку с целебной мазью.

— Как прикажете, моя госпожа. Но тогда и вы никогда не давайте мне повода для подобных мыслей.

Я прекрасно понимала, что не смогу укротить весь тот хаос и безумные помыслы, что ежечасно рождались в его израненной голове. Но пока я жива, пока я стою рядом с ним под этим безжалостным солнцем, я буду раз за разом вытаскивать его из цепких лап бездны.

Успокоив дыхание, я аккуратно дочистила последние лотосовые семена, бережно выложила их на сочный лист прямо перед ним и протянула открытую ладонь: — Лотос — тебе, а снадобье отдай мне.

Каллум послушно опустил взгляд. Его пальцы, лениво вертевшие сосуд, замерли, и он аккуратно переложил прохладную баночку в мою руку. Убирая ладонь, он словно невзначай, едва уловимым скользящим движением коснулся кончиками пальцев моей кожи, оставив за собой шлейф обжигающего тепла.

— Наносить дважды в день, на рассвете и на закате, — его глаза лукаво блеснули, когда он искоса взглянул на меня, добавив с притворной строгостью: — Но, если я буду втирать мазь лично, целебный эффект наступит куда быстрее.

Наш островок тишины укутал густой, освежающий аромат лотосовых листьев, поднимавшийся над зеркальной гладью пруда. Этот чистый запах проникал в самую душу, принося мимолётное умиротворение посреди грядущей дворцовой бури.

— Каллум... — выдохнула я едва слышно, заставив его повернуться ко мне. Я посмотрела на него сквозь пелену подступающих слёз: — Я так давно хотела сказать тебе это... Вместо того чтобы сокрушать этот мир и искать безжалостной гибели ради кого-то, я бы всем сердцем пожелала увидеть, как ты живёшь. Живёшь ради кого-то, бережешь себя и наконец обретаешь покой.

В этот миг во мне вспыхнуло безумное, отчаянное желание: мне захотелось во что бы то ни стало сокрушить всю ту тьму, что сковала его измученное сердце, зажечь в его глазах далёкие звёзды и ясный лунный свет, заставив их сиять чистым, первозданным блеском.

И если этот порочный мир не способен принять и полюбить его, если Остерии суждено содрогнуться от его поступи... Что ж, пусть тогда вся вселенная трепещет и падает ниц от страха перед его абсолютным величием, пока я храню его истерзанную душу.

* * *

Каллум Рейн

Когда Элара ушла, я остался стоять на деревянной галерее в полном одиночестве. Я поднял оставленное ею семечко лотоса и медленно положил его в рот, бережно — словно величайшую, хрупкую драгоценность — смакуя в мыслях каждое её тихое, нежное слово.

Удивительно, но я совершенно не почувствовал привычной, въевшейся в подкорку горечи лотосовой сердцевины. На языке расплывалась лишь чистая, невозможная ранее сладость.

Вся эта проклятая Империя Остерия, начиная от лицемерного венценосного отца, по вине которого я гнил в Холодном дворце, и заканчивая последней столичной тварью, клеймила меня выродком. Все они истово, до хрипоты желали мне скорейшей, мучительной гибели, видя во мне лишь первородный грех и ходячее несчастье. И только она, моя удивительная Элара Валериус, с такой отчаянной, щемящей искренностью просила меня жить. Жить хорошо. Ради неё.

Раз уж судьба повернулась именно так, разве посмею я теперь разочаровать свою госпожу? Разве могу я обмануть её трепетные, чистые ожидания?

Я едва заметно улыбнулся — холодно, но с непривычным, пугающим для самого себя внутренним трепетом. Положив бледную ладонь на узорчатые перила, я медленно вскинул голову и посмотрел на бескрайний, ослепительный небесный купол.

Впервые за все мои беспросветные годы мне... чертовски перехотелось умирать. Прежде этот мир казался мне грязным, ядовитым вертепом, из которого хотелось вырваться любой ценой, забрав с собой как можно больше чужих жизней. Но теперь всё изменилось. У меня наконец появилось то, ради чего стоило делать следующий вдох.

Я проводил долгим взглядом парящую в вышине вольную птицу.

Моя госпожа, если однажды наступит день, когда ты устанешь от меня... Если эта прекрасная певчая птичка пресытится моей израненной, мрачной ветвью и расправит крылья, чтобы навсегда покинуть меня... Что ж. Тогда мне не останется ничего иного, кроме как сокрушить саму эту вселенную. Я захвачу Остерию, оторву кусок от самого неба и выкую из него безупречную, недосягаемую клетку, чтобы навечно запереть тебя внутри. Там, где ты будешь принадлежать только мне одному.

Глава 4

Элара Валериус

Целебная мазь, которую мне дал Каллум, обладала поистине чудодейственной силой. Спустя восемь или девять дней упорного лечения корочки на моей израненной руке начали медленно отпадать. Раны затягивались на редкость ровно, и, судя по всему, на бледной коже не должно было остаться ни единого уродливого шрама.

В самый разгар Праздника Влюблённых графиня Танмарк устроила пышное празднество. Она арендовала весь Мост Небесной Живописи у величественной Башни Лазурного Небосвода, пригласив нас с Валерией, а также недавно вышедшую замуж Сесилию, чтобы вместе полюбоваться яркими праздничными фонарями и насладиться ночной прогулкой.

Это совместное мероприятие было согласовано между нашими семьями ещё полмесяца назад, но с момента того ужасающего нападения наёмников прошло всего десять дней. Я всё ещё сомневалась, стоит ли мне покидать стены безопасного поместья, но, к несчастью, до меня дошли слухи, что старая матриарх рода Гире тяжело больна. Моя подруга, Беатрис Гире, была безутешна и всем сердцем желала запустить фонарики, чтобы вымолить у Богини Милосердия Эларии благословение и исцеление для своей бабушки. Будучи единственной близкой подругой Беатрис, я понимала: если я проявлю малодушие, останусь дома или нарушу данное слово, это покажется верхом эгоизма и бессердечия.