Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

— Да, достать нужно, — Авдотья вздохнула, потирая натруженные суставы. — Ох, как он сопротивлялся, когда тебя сюда призывали, чуть не сгубил. Цеплялся изо всех сил за старое твоё естество. Ты ведь сюда полностью обновлённая явилась, словно родилась заново, чистая, как лист бумаги. Но он, подселенец этот, слишком долго в тебе жил, сроднился практически с каждой жилкой. А как уничтожим, так ты таких, как он, сразу сама чувствовать начнёшь. И убирать научишься. За тем тебя сюда и направили. К отцу Сергию со всей земли едут, чтобы от такой напасти избавиться. Я так-то тоже могу, но он посильнее будет, дух у него крепок. Когда нашла я тебя, так и зачесались рученьки его вытащить. Да слаба ты была сильно, между мирами повисла. Не справилась бы я тогда, утянул бы он тебя за собой в темноту.

Я слушала её, и в голове не укладывалось: моё зрение и вечные страхи — всё это было лишь «кормом» для кого-то другого? От этой мысли затошнило, но Авдотья уже поднималась со скамьи, маня за собой.

— А теперь пойдём, отведу тебя в келью. Там и одежда приготовлена другая. Отдохнёшь, а вечером уже и займёмся делом.

Мы вышли из домика и пересекли небольшой внутренний двор, огороженный крепким частоколом. Келья оказалась крошечной, но удивительно светлой комнатой в каменном корпусе. Узкое окно-бойница пропускало луч солнца, в котором плясали пылинки. У стены стояла простая кровать, накрытая грубым шерстяным одеялом, а на небольшом дубовом столе лежал увесистый томик в кожаном переплёте — молитвенник.

— Вот здесь твоё место пока, — Авдотья указала на стопку вещей, аккуратно сложенных на лавке. — Сбрось эти лохмотья, в другое облачайся.

Я с облегчением быстро переоделась, вдруг осознав, что существенно замёрзла. В каменном помещении было холоднее, чем на улице. Вместо старых тряпок мне приготовили добротную одежду, какую носили в этих краях в конце девятнадцатого века. Сначала штанишки до колена — аналог современных трусиков, затем длинная нательная рубаха из тонкого, выбеленного льна, мягко облегающая тело. Поверх неё — тяжёлый, тёмно-синий сарафан из плотной шерсти, украшенный по подолу скромной вышивкой. Несколько платков на выбор, фартук. Но самым большим счастьем оказалась обувь. Никаких лаптей и обмоток! На полу стояли «коты» — традиционные карельские туфли из мягкой кожи с немного загнутыми вверх носами. Когда я надела их на шерстяной носок, ногам стало так уютно и тепло, что я едва не расплакалась снова, но теперь от радости.

Авдотья подошла к столу и открыла молитвенник на середине. Её палец указал на строки, выведенные церковнославянской вязью.

— Читай вот эту, — строго сказала она. — «Молитву от чародейства и козней диавольских». Читай вдумчиво, сердцем каждое слово пробуй. Она как щит тебе будет, пока мы готовимся.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя Святыми Твоими Ангелы и молитвами Пречистыя Владычицы нашея Богородицы и всех святых Твоих от всякаго зла, колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинити ми никоего зла…»

Слова казались тяжёлыми, как камни, но когда я начала шептать их про себя, внутри, где-то за солнечным сплетением, началось странное шевеление. Словно что-то холодное и острое недовольно ворочалось в тепле моего нового тела.

— Отдыхай, Полина. А получится, поспи, — Авдотья тихо прикрыла дверь, оставив меня одну в тишине, нарушаемой только далёким звоном монастырского колокола.

Глава 8

Я прилегла на кровать и сразу провалилась в вязкий сон, несмотря на тревогу, которая ещё час назад грызла меня изнутри. Мне снились расплывчатые образы — мелькающие лица, звуки, похожие на шёпот или скрип. Я чувствовала себя пойманной в паутину, из которой не было выхода. Сквозь эту пелену пробился низкий, глухой голос. Он повторял моё имя, призывая вернуться в реальность.

— Полина... Полюшка, просыпайся, деточка. Время пришло.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась Авдотья. Её лицо было серьёзным, в глазах светилась решимость. В полутёмной келье горела лишь одна крошечная лампадка, отбрасывая причудливые тени на стены.

— Пойдём. Отец Сергий уже ждёт, — сказала она, помогая мне подняться.

Ноги были ватными, но я знала, что надо идти. Назад пути нет. Наконец-то эта пытка закончится, и я перестану быть «кормушкой». Пока мы шли по тихим коридорам монастыря, я чувствовала, как внутри меня начинает нарастать напряжение. Нечто дремавшее до этого, пробуждалось, словно почувствовав угрозу. Это было неприятное, колющее ощущение, будто сотни мелких иголок впились в нервные окончания.

Мы вошли в небольшую часовню, скрытую от посторонних глаз и звуков. Здесь царила особая, почти первозданная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием свечей. Воздух был плотным, насыщенным запахами воска, каких-то горьких, едких трав, которые Авдотья жгла в глиняной плошке, стоявшей на невысоком столике.

Отец Сергий уже был там. Он стоял посреди соляного круга, который Авдотья сразу тщательно рассыпала на полу, ограждая нас от всего внешнего мира.

Высокая, жилистая фигура, казалась вырезанной из дерева. Глаза смотрели пристально. И сейчас разглядывая его в тусклом свете, я поразилась той мощи, что исходила от него. Это был не благообразный старец, которого можно было увидеть на картинах, а человек суровой чеканки, привыкший к битвам — не только физическим. Он был воплощением силы и веры.

— Садись, Полина, — его почему-то вдруг охрипший голос пророкотал под сводами часовни. Он указал на простую, отполированную временем деревянную табуретку в центре этого защитного круга. — Сейчас он почует неладное. Начнёт метаться, сопротивляться. Ты не пугайся. Многое увидишь и услышишь… Будет говорить твоим голосом, обещать золотые горы и грозить страшными муками. Не слушай. У него одно желание — загнать тебя в отчаяние, помешать обряду, остаться…

Я села, и, едва коснувшись шершавой поверхности табуретки, ощутила, как по телу прошла сильная дрожь. Словно вся кровеносная система взбунтовалась. Спину свело судорогой, и я почувствовала, как под кожей, где-то между лопатками, что-то начало извиваться. Холодное, склизкое, оно пульсировало, пытаясь забиться поглубже в позвоночник, спрятаться. Это был отвратительный, навязчивый холод.

Авдотья встала прямо за моей спиной, положив мне на плечи ладони. От них пахло полынью и дымом.

— Главное, дочка, когда он начнёт выходить, не жалей его, — прошептала она мне в самое ухо. — Он ведь в тебе долго жил. Ты к нему, как к части самой себя привыкла. Можешь подумать, что тебя отрывают от чего-то родного. Но это не ты. Это ржавчина на твоей душе, грязь, прилипшая к духу.

Настоятель начал читать. Его слова не походили на привычные молитвы или церковные