Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

сперва, что слепая к нам пришла. Даже чуток возрадовался, грешным делом. Думал, значит, точно есть в тебе дар. Испокон веков слепцы дары имели особые. Да потом почуял нечистого. Тут всё и встало на свои места. Дар есть, им ты его и сдерживаешь. Вытащить надобно пиявку.

Я задумалась. Мне казалось, что все мысли я держала при себе, когда очнулась. А оно, выходит, вслух говорила. Про очки… И туроператора, наверное. Это было уже не похоже на реалити-шоу. Слишком много деталей.

Мы шли по узкой тропинке, которая вилась меж могучих сосен. Вековые стволы, покрытые лишайником, тянулись к пасмурному небу. В воздухе стоял терпкий аромат хвои. Впереди, сквозь густые заросли, проступили очертания высоких стен из тёсаного камня. Они были мощными, основательными, сложенными, казалось, на века. Над стенами виднелись купола церквей. Не золотые и сверкающие, а скромные, деревянные, покрытые гонтом, потемневшим от времени. Кресты на них были выкованы из простого железа, без изысков. Но каждая линия излучала торжественность. Это был монастырь. Не тот, что я представляла себе по книгам — с резными наличниками и яркими фресками, а скорее суровое, замкнутое в себе убежище от мирской суеты.

Отец Сергий кивнул на неприметную калитку в кустах, увитую диким хмелем.

— Иди туда, милая, — его голос снова стал мягким. — Там Авдотья ждет. Я приду вскорости.

И тут послышались приближающиеся шаги. Нет, я и раньше различала этот звук, отдалённый топот, но не придавала ему значения, принимая за шум леса или своё разыгравшееся воображение. Теперь же шаги были отчётливы, гулки и приближались очень быстро. На поляну, словно из ниоткуда, вышли четверо мужчин. Моё сердце замерло. Матерь Божья, они были как на подбор! Огромные, широкоплечие, с русыми бородищами и спокойными, уверенными взглядами. Точно сошли с картин Васнецова — Ильи Муромцы, Добрыни Никитичи, ну или на худой конец, Поповичи. Мешковатые, но добротные рубахи, подпоясанные широкими кушаками, обрисовывали мощные фигуры. Каждое их движение было наполнено внутренней силой и достоинством.

«Я что, попала в шоу «А ну-ка, богатыри»?» — пронеслось в голове. — «Или «Сведи с ума простушку»?

Я машинально попятилась, не отрывая взгляда от приближающихся исполинов. За спиной оказалась та самая неприметная калитка. Упёрлась в неё задом, пытаясь отодвинуть это незаметное препятствие, чтобы не оказаться между надвигающимся грозным мужским воинством и отцом Сергием. Дверка поддалась с тихим скрипом, и я буквально ввалилась во двор.

Передо мной, словно вышедшая из народной сказки, стояла маленькая сухонькая старушка в белом платочке. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, но глаза… Глаза светились такой невероятной любовью и нежностью, что мне сразу захотелось прижаться к этому воплощению покоя и почувствовать, как старческая рука гладит меня по голове. А потом, возможно, бабушка позовёт меня в дом, и там будут блины с малиной. Или пироги с капустой. На этих мыслях у меня предательски забурчал живот. Есть хотелось неимоверно.

— Пришла своими ногами, значит, лучше тебе уже, — негромко проговорила Авдотья, и её голос был похож на шелест сухой травы на ветру. — Пойдём, милая, со мной. Разговор у нас с тобой будет долгий.

Она подошла ближе, и я невольно вздрогнула, ожидая подвоха. Но женщина лишь мягко приобняла меня за плечи и повела к небольшому домику, притаившемуся в глубине двора. От неё пахло дымком, сушёными травами и чем-то неуловимо родным из глубокого детства.

— Чего дрожишь вся? Чай, испугал тебя, отец Сергий? — Авдотья по-доброму усмехнулась. — Да ты не бойся, настоятель наш хоть и строг, да справедлив. Не обижает он никого, кто за помощью явится. А я вот помогаю ему, как могу. Убираю из людей то, что другие не видят, отчего жизнь их вытекает по капле. И тебе поможем.

Внутри домик почти не отличался от той избушки, где я очнулась. Тот же полумрак, тот же дух старины, низкие потолки и тяжёлые лавки. Авдотья усадила меня за стол, а сама проворно подошла к печи. Громыхнул ухват, и по комнате мгновенно разнёсся такой густой запах наваристых щей, что у меня потемнело в глазах. Рот мгновенно наполнился слюной, а желудок выдал предательскую руладу.

Хозяйка поставила предо мной миску, в центр которой с тихим шлепком уронила ложку густой желтоватой сметаны и пододвинула блюдо, полное ржаных калиток с картошкой и рыбой.

— Ешь, девка. Силы тебе понадобятся, — скомандовала она.

Я пробормотала слова благодарности и вцепилась в деревянную ложку, из последних сил заставляя себя не хлебать через край. Щи обжигали, возвращая чувство реальности. Каждая калитка казалась вкуснее самого изысканного деликатеса.

Авдотья сидела напротив, подперев щеку рукой, и молча смотрела, как я справляюсь с едой. А потом она протянула руку и медленно, нежно погладила меня по голове. Это простое, почти забытое движение пробило мою плотину. Я замерла, низко наклонив голову над миской. Как давно ко мне никто не прикасался вот так — просто потому, что мне больно, а не потому, что от меня что-то нужно. Горячие, солёные слёзы начали капать прямо в щи.

— Поплачь, поплачь, девонька, — тихо сказала Авдотья, но тут же добавила строже: — Да особо не старайся. Сущность, что в тебе сидит, слёзы твои любит, это для неё лакомство сладкое. Ты лучше расскажи мне всё по порядку. Прямо с самого детства. Мне понять нужно, как оно в тебя просочилось. Вижу я, что сильная ты, раз до сих пор его сдерживаешь, иначе бы давно тебя не было. Страдания в себе глубоко держишь, одиночество любишь… Трудно тебе с людьми, лишь немногие рядом удержаться могут.

И меня прорвало. Информация лилась бурным, хаотичным потоком. Я рассказывала про счастливое детство, про маму, которую потеряла слишком рано, и про то, как была привязана к отцу. Вспомнила, как начала терять зрение. И как мучительно стеснялась этого в школе, прячась за стёклами очков в пластмассовой некрасивой оправе. Коротко бросила про учёбу в институте, про работу с пыльными документами и акустическими записями, которые понимали меня лучше, чем живые люди. С теплотой упомянула мачеху Валентину, которая стала мне опорой.

А когда дошла до Димы, голос сорвался. Я вывалила всю горечь несостоявшейся свадьбы, все те слова, что выжигали меня изнутри.

— Понимаете, он сказал, что это ошибка. Что я — ошибка. Сказал, что не любит…

Я всхлипывала, размазывая слёзы по лицу. А Авдотья лишь продолжала методично поглаживать мою руку, согревая её своим сухим теплом.

— Не печалься, милая. Не твоё то было, пустое. Забудь, — её голос баюкал, успокаивал. — Вижу я, что счастье твоё впереди, да не в той