Мастерская Междумирья - Алёна Орион

Корабль он назвал «Онейра».

Сны.

— Это символично, — объяснил Леандр, глядя на маленькое деревянное судёнышко с видом человека, влюблённого в опасную идею. Он стоял на причале, перекатывая в пальцах гладкий морской камешек — его вечная привычка, когда нужно принять решение, которое точно не понравится его благоразумной птице. Судно было старым, пахло дегтем и прошлыми неудачами, а его борта были исцарапаны камнями так, будто оно само отчаянно пыталось выбраться на берег и больше никогда не возвращаться в воду.

«Это утопление, — ответил я. — Это символично для утопления. Если ты хотел совершить самоубийство, мог бы просто прыгнуть с храмовой крыши — это сэкономило бы нам кучу времени и денег. Да и покойный дедушка-целитель не учил тебя, что дырявое корыто и открытое море сочетаются так же плохо, как я и диета без миндаля?»

— Море — это свобода.

«Море — это вода. Очень много воды. В которой мы будем тонуть, пока кто-нибудь не додумается нас вытащить. Если додумается. А рыбы, Мокрый Лев, совершенно не ценят полубогов. Они просто едят всё, что падает на дно, не спрашивая родословную».

— Ты боишься воды?

«Я не боюсь воды. Я не люблю быть мокрым. Это разные вещи. Принципиально разные вещи. Мокрый ворон выглядит как общипанная курица с тяжелой судьбой. Это непоправимо бьет по моему авторитету среди прибрежных чаек, которые и так тупы как пробки».

Он купил «Онейру» на деньги от продажи материнского дома. Я думал, это безумие. Оказалось — просто начало серии безумий, которые я со временем научился считать нормой.

Когда мы впервые оттолкнулись от причала, я вцепился когтями в мачту так, будто пытался удержать весь мир от падения в бездну. Город, где я прожил столетия, медленно превращался в крошечное белое пятно на фоне скал. Я ждал, что Леандр начнет давать громкие клятвы, но он лишь поправил шнурок на своих каштановых волосах и коротко бросил: «Посмотрим, куда выведет». В этом весь он — никакого героизма, только упрямый интерес к горизонту.

Первое плавание было коротким. Вдоль берега, из одного порта в другой. Волны были небольшими. Я всё равно был мокрым. Это неприятно. Перья созданы не для этого.

На середине пути Леандр спросил:

— Плывём дальше или возвращаемся?

Я посмотрел вперёд. Горизонт был ровным, море — спокойным. Где-то там, за краем видимого, был мир, который он никогда не видел. Мир, который не знал запаха его страхов и не помнил его маленьким мальчиком в пыльной лачуге.

Я посмотрел на него. На его лицо — открытое, немного тревожное, но живое. Живее, чем в последние месяцы у материнского дома. В его глазах, цвета теплого янтаря, больше не было пепла. В них отражалась та самая «свобода», о которой он грезил, и она чертовски ему шла.

«Плыви, — сказал я. — Но если утонем — я буду проклинать тебя всю вечность. И учти, мой призрак будет постоянно каркать тебе под ухом, напоминая, что за эти деньги мы могли бы купить небольшой сад с ореховыми деревьями».

Он улыбнулся своей тихой полуулыбкой и мы поплыли.

Годы сложились в привычку. Синопа, Амис, Трапезунт. Берега, пахнущие незнакомыми травами, которые он старательно сушил и связывал в пучки, превращая каюту в аптеку. Рынки, где Леандр торговался за редкий свиток так же серьёзно, как другие за золото. Ему давали прозвища — «Безумный Травник», «Странник с птицей». Он только пожимал плечами, перебирая пальцами свои корешки и амулеты.

Порты, где на нас смотрели с удивлением — на крепкого матроса с вороном на плече, который постоянно что-то ворчит птице. Люди думали, он говорит сам с собой. Пусть думают. Лучше слыть сумасшедшим, чем объяснять каждому встречному дураку, что его птица просто жалуется на несвежее вяленое мясо.

Он никогда не говорил обо мне вслух. Просто жил рядом — и я жил рядом.

Я называл это «терпимыми обстоятельствами».

Это была ложь. Но моя. Самая уютная ложь в мире, которую я выбрал сам, сидя на плече у человека, который пахнет морем, мятой и домом, которого у нас никогда не было.

​Глава 5. Шторм, который пах не так

Мы шли Чёрным морем — Леандр называл его Понт Эвксинский, потому что «гостеприимное» звучит оптимистичнее, чем «чёрное и злое». Я называл его плохой идеей.

Небо было пасмурным, но не опасным — обычные тучи, обычный ветер. Леандр решил срезать путь через пролив. Я сказал, что это плохая затея. Травник согласился и срезал. В этом вся суть нашего союза: я поставляю здравый смысл, он его игнорирует, и в итоге мы оба оказываемся в заднице, зато с общими воспоминаниями.

Шторм пришёл быстро. Слишком быстро, слишком ровно — без той хаотичной нарастающей злости, с которой море обычно собирается тебя прикончить. Буря точно знала, куда идёт. Я сидел на плече у этого безумца и чувствовал запах. Не соли и не дождя. Чего-то другого — тонкого, сладкого, чужого. Так пахнет, когда кто-то из высших богов решил, что на Олимпе стало скучно и мир смертных — подходящее место для игры.

Это не шторм, — понял я. — Это приглашение.

— Держись! — заорал Леандр сквозь рёв воды.

Я вцепился в плечо. Не потому что не мог улететь. Берег был близко, крылья сильные — я бы справился. Но он бы не справился.

«Держаться. За что? За мокрое дерево? За идиота, который срезал путь через пролив, потому что «оптимизация маршрута»?

Я впился когтями в его кожу через намокшую ткань, чувствуя, как бешено колотится его сердце.

Когда «Онейра» содрогнулась от первого удара о скрытые под водой скалы, я впервые за столетия по-настоящему испугался. Не за себя — я-то выплыву. Я испугался за этого упрямого янтарноглазого травника, который вцепился в обледенелый канат так, будто мог переспорить море.

«Онейра» лопнула с протяжным стоном, который я буду помнить вечно. Мир перевернулся. Меня швырнуло в соленую тьму, крылья мгновенно стали тяжелыми, как свинец. Вынырнув, я зашелся в хриплом крике, выплевывая горечь. Пришлось кружить над ревущим хаосом, выискивая в мазутных волнах одну-единственную голову. Одной вспышки молнии хватило, чтобы увидеть: выбирается. Медленно, как изломанная кукла, Леандр полз по острому песку и гальке, пока не замер у самой кромки прибоя, уткнувшись лицом в мокрый берег.

Я приземлился ему на лопатки, чувствуя через мокрую ткань, как тяжело и редко вздымается спина. Живой. Но он лежал без чувств, зарывшись