Мастерская Междумирья - Алёна Орион

У меня были все причины улететь. Я был старым, мудрым и одиноким вороном, который не заводит друзей среди короткоживущих созданий.

Но миндаль был слишком хорош.

Я остался.

​Глава 3. Как привычка становится семьёй (хотя никто этого не планировал)

Я стал замечать его в храме каждые несколько дней. На самом деле я и раньше примечал эту серую тень за колоннами, но мало ли нескладных мальчишек топчет храмовые ковры? Я не считал нужным выделять его из общего человеческого шума, пока он не заговорил с богом так, будто они вместе пасли овец.

Услышать свои собственные мысли из уст смертного ребенка — это был удар под дых. Игнорировать его стало невозможно. Оказалось, этот малый не только думает как я, но и знает толк в правильных подношениях. В один из дней, я не выдержал и полетел следом, когда он уходил. Просто чтобы посмотреть, где обитает существо, способное отличить медь от серебра в божьей чаше и при этом не жадничать орехами для птицы. Так я узнал дорогу к их перекошенной лачуге на окраине.

Его звали Леандр. Сын смертной целительницы и Бога Гипноса — я осознал это позже, когда научился пробовать его сны на вкус. Они были другими. Не липкими от жадности, а слоистыми, как вода в глубоком горном колодце. В них застывали образы того, что еще не случилось. Иногда это были крушения кораблей в далеких морях, иногда — тихий шепот заговора в царских покоях, которые мальчишка никогда не видел наяву. Будущее смотрело на него из темноты, и мальчишка боялся этого взгляда.

Я видел со стропил их дома, как он просыпался по ночам — резко, словно от удара. Мать, маленькая женщина с пахнущими мятой руками, баюкала его страхи и давала горькие отвары. Однажды она заметила меня под крышей, прищурилась и сказала: «А, так вот кто ворует мои нитки для шитья». После этого на подоконнике стали появляться орехи. Она была мудрой женщиной: знала, что за тишину и пригляд нужно платить, даже если сторож — всего лишь старая птица с дурным характером.

Нитки я, конечно, брать не перестал. Мне нравился сам процесс кражи, а куда я их девал — не знал даже бог сна.

Первый раз мальчишка услышал меня случайно. Видимо, годы, проведенные мной в прихожей Гипноса, и его собственная кровь сработали как мост, о котором никто не просил.

Их сосед, рыботорговец с лицом залежалого тунца, орал на всю улицу, расхваливая свой сомнительный улов. Его крик ввинчивался в мои уши, и я не выдержал. Я высказал всё, что думаю о его честности и о том, что эта рыба помнит еще сотворение мира. Высказал мысленно, разумеется.

Леандр замер посреди двора. Медленно, очень медленно повернулся ко мне. В его глазах было такое изумление, будто статуя Гипноса в храме вдруг сошла с постамента и пустилась в пляс вместе с пьяными сатирами.

— Это… ты? — выдохнул он.

Я немедленно превратился в самую обычную, глубоко безразличную ко всему птицу. Тщательно вычистил перо на крыле, посмотрел на облако и всем своим видом изобразил: «Мальчик, у тебя галлюцинации, сходи попей воды». Леандр не отводил взгляда. Он всматривался в меня так пристально, что я чуть не подавился собственным высокомерием. Мы так и застыли: он — с открытым ртом, я — с видом оскорбленного божества. Я даже специально склонил голову под таким углом, чтобы свет отражался в моем глазу максимально зловеще, но его это, кажется, только раззадорило.

Три дня я героически молчал. Это была пытка. На четвертый день Леандр пытался починить узел на мачте старой лодки. Он боролся с пеньковой веревкой четверть часа, совершая такие ошибки, что у меня начали чесаться когти. Мое терпение лопнуло с сухим треском.

«Левее! Тяни левее, дурень, а потом оборачивай дважды. Это называется морской узел, а не ритуальное самоповешение».

Леандр дернул влево. Узел лег идеально. Он долго смотрел на свои руки, а потом — на меня.

— Значит, правда, — прошептал он.

«Никакой правды», — отрезал я — «Просто у меня аллергия на чужую тупость».

Он засмеялся. Это был хороший звук. Чистый. Я почувствовал, как от этого смеха где-то глубоко под моими перьями разливается странное, забытое тепло, словно я наконец-то подставил затекшие крылья под первый луч солнца. Это было пугающе уютно.

Следующие несколько лет пролетели для меня как один затянувшийся полдень. Я привык к запаху их дома, к ворчанию его матери и к тому, что теперь мои мысли всегда находят адресата. Оказалось, что иметь кого-то, кто понимает твой сарказм без лишних слов — это опасная роскошь, к которой привыкаешь быстрее, чем к хорошему миндалю. Мы стали тенью друг друга, единым целым, которое не нуждалось в словах. Но у времени для смертных свои законы, и оно всегда требует плату за покой.

Мать умерла, когда ему исполнилось семнадцать.

Лихорадка была быстрой и беспощадной. Три дня — и дом опустел. Я видел, как уходили жрецы, и мне было всё равно, но когда погас свет в глазах этой женщины, я впервые почувствовал странную, зудящую пустоту под перьями. Это было мне чуждо. Мне не должно было быть дела до еще одной смертной жизни.

Я не умею утешать. Умирающие жрецы вызывали у меня только скуку, но стоять рядом с Леандром, чья душа превратилась в пепелище… это было больно даже мне. Я не знал, как облегчить его ношу, этому не учат в храмах.

И всё же я прилетал. Каждый день. Садился на край стола и просто молчал вместе с ним. Это противоречило всей моей циничной природе, но я сидел там, пока тени не становились длинными и холодными. В те дни я забыл про вкус миндаля и блеск ворованных ниток — всё это казалось мелким и несущественным перед лицом его тихой катастрофы. Я не мог вернуть ему мать, но я мог гарантировать, что в этой пустоте он не один.

Через неделю Леандр подал голос.

— Спасибо, что приходишь, — сказал он.

Я каркнул что-то неопределенное и сделал вид, что просто искал место, где меньше сквозняков. Но в глубине души я уже знал: это та самая отвратительная, липкая слабость, которую люди называют дружбой. Совершенно не планировал так влипать.

​Глава 4. «Онейра», или Я имею право голоса, и этот голос говорит