Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

подмышку, Ева побежала к стоянке электросамокатов, добежала до дома – Марика нигде не было. Ей показалось, что вокруг потемнело, словно невидимая рука подкрутила в смартфоне уровень яркости, словно небо над головой кишит множеством неведомых сущностей. Из арки вынырнул парень, который шел, уткнувшись носом в мобильный телефон. Парень сунул мобильный в карман и прыгнул в припаркованный на тротуаре авто. Ева похолодела и бросилась к дороге. Машины проносились с бешеной скоростью в ту и другую сторону. Сталинские восьмиэтажки возвышались, давили, смотрели с немым укором. В окнах верхнего этажа отражалось небо, отчего-то желтого цвета. С бешеным ревом мимо пролетело низкое спортивное авто, похожее на болид. Ева проследила за авто взглядом, погруженным внутрь себя, и вздрогнула. Вслед за болидом по дороге громыхала телега, в которую была впряжена белая лошадь. Телегой управлял крестьянин, бородатый, в шапке и тулупе. Когда телега поравнялась с Евой, крестьянин взглянул на нее веселыми черными глазами и подмигнул. На плече крестьянина сидел сокол, но самое странное было даже не это – телега неслась со скоростью, удивительной для такого средства передвижения, и обгоняла идущие в потоке машины. Ехала телега очень быстро, но Ева успела заметить, что грива белой лошади заплетена в маленькие косички.

Повинуясь неведомой силе, Ева бросилась по тротуару вслед за телегой. Она бежала и бежала, пока та не исчезла из виду. Ева остановилась, тяжело дыша, согнулась, уперев ладони в коленки, рассматривала носки своих кроссовок. Отдышавшись, Ева огляделась по сторонам. Из-за витой ограды, на которой лежали белые шары цветущих яблонь, выглядывал крест. Ева вошла в калитку и увидела часовню, вокруг которой было кладбище, очень интересное. Захоронения начала XIX века. Могилы, похожие на каменные дома, склепы утопали в густых зарослях папоротника. На скамейке у входа сидели прихожане. Девушка на спине у подруги писала записку – их складывали в специальный ящик, висевший на стене. Другая шла вокруг часовни, шептала молитвы, выполняя какой-то свой ритуал.

Ева потянула на себя тяжелую дверь и вошла. Ее окутал густой, как туман, запах свечей, благовоний и цветов. На душе вдруг стало легко. Дрожали свечи под иконами. В глубине храма монахини читали акафист возле раки – серебряного гроба, в котором лежали мощи. У раки стояло несколько ваз с цветами, а над ней возвышалась икона.

Ева увидела его сразу. Марик сидел на скамейке напротив раки с мощами, спиной к стене, расписанной фресками, прижимал к груди желтого Пикачу и улыбался.

– Простите, разрешите, у меня мальчик там, – шептала Ева, продираясь сквозь очередь и огибая низкое ограждение.

– Что ж ты так меня пугаешь… – Она опустилась на скамейку возле Марика и тихонько заплакала.

Люди подходили к раке, кланялись, прикладывались к стеклу и отходили. Две женщины за спинами певших акафист монахинь раздавали прихожанам лепестки роз. Лепесток, подхваченный порывом ветра от дверей, вырвался из тонкой темной руки и полетел, словно бабочка.

Икона над ракой с мощами, необычная, вышитая крестиком, изображала женщину с темным от загара добрым лицом, в белом платке и пестром одеянии. Под стеклом, на веревочке, протянутой от одного конца к другому, – нательные крестики и кольца – благодарность за услышанные молитвы.

Прихожанка приложилась к мощам и отошла. Лицо одухотворенное, торжественное. Посмотрела поверх Евы. Просияла. У нее большой беременный живот, а на шее номер. Татуировка.

– Как у узницы концлагеря, – неодобрительно покачала головой женщина-служительница со щеточкой, какими убирают воск с подсвечников.

Она опустилась на другой конец скамейки, возле Евы. Служительницы в Храме любят поучать молодых. Молодые – все те, кто моложе них. «А ведь служительница права, – подумала Ева, – все мы в тюрьме. Свободные личности XXI века: можем голосовать, выбрать профессию, сделать татуировку или покрасить волосы в красный цвет, а все же в тюрьме. В тюрьме своих предрассудков, зависимости от карьеры, денег и статуса. В тюрьме комплексов и многолетних обид. Ходим по кругу несчастной любви».

– А ты почему без платка? Нельзя в храме с непокрытой головой, – продолжала поучать служительница.

– Скажите, а чьи это мощи? – осипшим после бега голосом прошептала Ева.

– Ты что, с Луны свалилась? – улыбнулась служительница. – Мощи святой. Были обретены в тридцать седьмом году накануне Пасхи в этом самом храме, чудесным образом. Святая – помощница во всех делах. От скорбей спасительница. У меня была киста в яичнике, шишка величиной с грецкий орех. – Служительница сомкнула указательный и большой палец, создавая кольцо правильного размера. – Доктор сказал, нужна операция. Я поехала к мощам святой, взять благословение. Возвращаюсь, делаю УЗИ. Доктор говорит: а где же ваша киста? А ее и нет. Чудо.

Служительница часто заморгала, в голубых, словно выцветших на солнце, глазах стояли слезы. Святая порвала круг болезни, по которому она ходила. Совершила чудо, и служительница в нее поверила.

Что нужно, чтобы порвать порочный круг, по которому ходит каждый из нас? Что нужно, чтобы выйти из своей тюрьмы? Купить дорогостоящее лекарство, наказать обидчиков, увести любимого из семьи, найти верное средство? Вряд ли. Поверить. И принять свою тюрьму как данность. Подняться над ней, словно птица. И стать выше нее. Смириться. Так учит христианство. И святая. Как это сделать? Ева не знала, она и сама ходила по кругу.

Марик, бандит, сидел на скамейке, сложив ноги, как йог. Смирно, как будто ничего не натворил, не напугал Еву до смерти, и улыбался. Проследив за его взглядом, Ева посмотрела на вышитую икону. Тысячи крестиков, десятки тысяч маленьких стежков, воссоздающих все оттенки общей картины. В стекле, защищающем ее, отражался свет свечей, и Еве показалось, что вместо доброго лица, пестрых одежд и белого платка святой она видит ветхий домишко за покосившимся забором, позади которого вьется дорога и громыхает трамвай с прицепленным вагоном.

Глава 3. Чудо

Подернутый нежной дымкой, за окном дрожал ветхий одноэтажный домишко за покосившимся забором, где соседи до сих пор держали кур и какую-то домашнюю скотину, уцелевший посреди большого города и казавшийся еще меньше на фоне новых добротных восьмиэтажных строений на другой стороне улицы. Петляла, убегая за горизонт, дорога, по которой дребезжал трамвай с прицепленным вагоном, с подножки которого гроздьями свешивались ребята, наверняка студенты Академии, – до нее отсюда было рукой подать. Бежала аллея с юными деревцами, окутанными первой нежной листвой, а из-за нее, на самом горизонте, выглядывали маковки церквушки, неизвестно как пережившей гонения нового времени. В оконном стекле отражался блик абажура и настенный календарь: 5 апреля 1937 года.

– Не спи, замерзнешь! – Витька пихнул Колю в бок, и тот вздрогнул.

В комнате тикали