Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

Рита». Галя любила смотреться в зеркало, висящее в общем коридоре. Коля часто заставал ее перед ним. Поведение, которое не к лицу комсомолке, бесспорно, но… С другой стороны, думал Коля, а вот если бы у него были такие бездонные синие глаза, как у Гали, в которых, кажется, может поместиться целое небо, быть может, и он бы тоже постоянно торчал у зеркала?

– Совсем скоро яблони зацветут, – тихо проговорила Галя и покраснела.

Они сидели друг против друга счастливые, одухотворенные. Ленский, при бабочке, в идеально скроенном бостоновом костюме, светлоглазый и красивый, почти как она, смотрел на Галю, словно в зеркало, и выглядел как мальчик. Галя трепетала перед Ленским, как занавеска на ветру. Сердце Коли сжалось от досады. Он попятился, как рак, спиной вдоль стены и наткнулся на входящего в кухню Пашку.

Ленский продекламировал:

– Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

– Про молодость – это он в точку, – буркнул Пашка.

Коля поджал губы в молчаливом согласии, хотя ректора одобрял и вообще… Профессор старой школы, сам Ленский не был таким уж старым. Ему было сорок три года. Но он был старым для Гали – это факт.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – сказал он Ленскому.

– Добрый вечер, Николай, – отозвался тот.

Пашка отодвинул Колю, по-хозяйски оглядел кухню и прошел к плите. Потом обернул к сидящим за столиком лицо, пылающее праведным гневом. И сделался похожим одновременно на Зевса-громовержца и рабочего с советского плаката, который несет на лопате храм, кресты и прочие религиозные символы.

– Если вы заляпали плиту, Галина Николаевна, необходимо ее привести в должный вид. Домработниц мы не держим, это пережиток нашего позорного буржуазного прошлого, – назидательно заметил Пашка и со значением посмотрел на Ленского.

На чугунной плите расползалось черное пятно. Пашка ткнул в пятно коротким пальцем с квадратным коротко остриженным ногтем.

– Я как квартуполномоченный этого не потерплю.

Галя опустила глаза.

– Это, наверное, Моргана Степановна, – подал голос Коля. – Это она кофе в турке варит.

Пашка вскинул брови.

– Ваш верный рыцарь, Галина Николаевна?

Коля отвернулся к рукомойнику, пустил воду и стал мыть свою банку. Его уши пылали. Соседки поговаривали, что у Морганы было колдовское зеркало. Заглянешь в него – обретешь красоту и вечную молодость. Ясно как день, что все это бабкины сказки. Коля в такое не верит. Но что, если бы это было правдой? Коля выкрал бы у Морганы это самое зеркало и преподнес Гале, как средневековый рыцарь после рыцарского турнира. Быть может, тогда она обратила бы на него внимание…

Пашка прошелся по кухне.

– Вам, Галина Николаевна, стоит предупреждать ваших… – Пашка сделал паузу и неприятно улыбнулся. – …друзей о том, что вам звонить следует два раза, а не три. А то ведь, если каждый станет звонить, как в колокола, сколько хочет, что же это выйдет тогда? Форменная какофония.

Галя совсем смешалась. Она стянула с плеч белую косынку и, опустив глаза, теребила ее в руках.

– А я не друг, а будущий муж, – сказал Ленский.

Пашка побледнел.

– Муж? – тихо переспросил он.

– А что? Не похож? – рассмеялся Ленский. – Мы распишемся через месяц, и Галина Николаевна переедет отсюда в мою квартиру. Впрочем, я со своей стороны обещаю вам, молодой человек, что к следующему разу постараюсь разобраться со звонками.

Пашка, сказать которому больше было нечего, повернулся к плите и стал внимательно изучать кофейное пятно, а потом быстро вышел из кухни. Коля налил воды в свою банку и потянулся за Пашкой. Его глаза обожгли злые слезы.

Стенгазета была окончена, Витька ушел домой. Ночью Коле не спалось, и он пошел выпить воды. Проходя полосу препятствий из велосипедов и тазов, он услышал всхлипывания. На кухне горел свет. Пашка сидел за своим столиком, опустив голову, и прижимал к груди забытую Галей косынку. Никогда еще в своей жизни Коля не видел, чтобы взрослый мужчина так горько плакал.

Смешавшись, Коля застыл на пороге, мечтая сделаться невидимым.

– Коля, – позвал его Пашка.

Он закрыл лицо, утирая слезы.

– Ишь, стишки читает…

– Это не стишки. Это Есенин, – быстро сказал Коля и покраснел.

Форменное ребячество. Восемнадцатый год пошел, а чуть что – краснеет, как гимназистка! Коля ужасно стыдился этой своей особенности и штудировал медицинские книги, выясняя, как с ней бороться. Пока, увы, безрезультатно…

– Кабацкий поэт? Вся эта есенинщина до добра не доводит… Скажи, Николай, а что за человек этот Ленский? Как он тебе как педагог?

– Он первокурсникам химию дает, – отвечал Коля. – Рассказывает не только о формулах. Между прочим, страшно интересные вещи.

– При бабочке, при браслетах. Буржуазный элемент.

– Это четки.

Допустим, Колю тоже кое-что раздражало в Ленском. Во-первых, эта его пижонская манера носить четки на запястье во время лекций и практических занятий, по твердому убеждению Коли, чуждая советскому профессору. Во-вторых, то, что Галя выходит за него замуж. Но от неуважения, сквозившего в словах Пашки по отношению к ректору академии, профессору медицины и человеку одной с ним крови, Колю покоробило.

– Почему же буржуазный?

– Из бывших. Как там говорил Владимир Ильич Ленин? Молодых надо ломать, а старых выбрасывать.

Дух противоречия все больше овладевал Колей.

– Галя старым его не считает, – выпалил он. – И вообще… Если хочешь знать, он справедливый! Одного студента, первого ученика на курсе, не хотели после академии на кафедре оставлять, потому что он в партию не вступил, а Ленский за него заступился.

– А тот почему не вступил?

– Считал, что недостоин.

Пашка нахмурился.

– Что-то тут нечисто… Дальше.

– Костю Рябцева, способного парня, не хотели зачислять в Академию, потому что у него отец «лишенец» – у него до революции была своя паровая мельница. После революции ее отобрали, и отец работал мирошником на собственной бывшей мельнице. Косте отказали в зачислении. Он ходил как в воду опущенный и планировал травиться сулемой. А Ленский похлопотал, и Костю приняли на курс. Алексей Петрович считает, что политика удушения кулаков есть политика удушения культурной верхушки крестьянства. Говорит, нет такого закона, который запрещал бы сыну кулака и попа учиться. Он против несправедливости.

– Почему же это несправедливо?

– Да потому что прадед Кости был простой казак! – волновался Коля. – Он работал изо всех сил, чтобы построить эту мельницу. Дед и отец расширяли ее, богатели и давали возможность зарабатывать на ней и другим. Что же выходит, не нужно было мельниц, маслобоен? Выходит, люди, которые их создавали, кулаки и эксплуататоры? Лучше было бы, если бы