Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

Пашка мелко закивал, его глаза лихорадочно блестели.

– То есть он зачислил в институт сына кулака, которому приемная комиссия отказала? Так-так. Меня, к примеру, отчислили с рабфака. То есть я, потомственный рабочий пролетарского происхождения, член партии, не имею права учиться, а сын кулака, социально чуждый нам элемент, может?

– Ты в слове «съезд» три ошибки делаешь, вот и отчислили, – проворчал Коля.

– О чем таком он рассказывает на уроках, если не только о формулах? О каких таких страшно интересных вещах? Говори.

– О преступной идеологии «неполноценных» народов в Германии! – горячо продолжал Коля.

– Что же в ней такого преступного? – Пашка сощурил глаза.

– Да то, что все народы равны и имеют право на существование, дурья ты башка! А не только высокие и стройные, белокурые арийцы. Коротышка Геббельс, пузатый Геринг и брюнет Гитлер. Истинные арийцы!

– Допустим. Дальше.

Коле вдруг стало как-то скучно и тоскливо на душе. Он очнулся, будто вынырнул из воды, и посмотрел в лицо Пашки, словно высеченное из камня, как лицо того рабочего с советского плаката. На его мстительно сжатые губы и ходящие ходуном желваки.

Звериным чутьем Коля понял, надо держать рот на замке. Иначе все это может плохо кончиться. В Академии уже были «чистки». Надо остановиться, иначе он навредит Ленскому, но перед глазами всплыло лицо Гали, и огонек злого азарта затеплился внутри и стал разжигать его душу.

– А вот как-то Егоров распевал частушки для смеха, а Алексей Петрович его осудил. Говорит: «Ты подумай об этом ночью, когда спать ляжешь, так тебе стыдно станет». Антирелигиозные частушки. Про Бога, про священников.

– Лопаты в зубы этим попам, и пусть работают. Отцы в парче да в золоте, а рабочий люд в заплатках? А Бога никакого нет и быть не может.

Свет фонаря за окном заливал темный домишко за покосившимся забором.

Пашка покачал головой, в свете лампы под потолком Коле вдруг показалось, что у Пашки какое-то другое лицо, прекрасное, с зелеными, чуть вытянутыми глазами, а на лбу очки, похожие на летный шлем.

– Так вот чему он учит будущих советских врачей? Суду все ясно! Это беспартийный реакционер, «идейный балласт», который необходимо сбросить. А ты, Колька, смотри. Этот твой Рябцев – зачем ты за него заступаешься? Сын кулака – плохой товарищ сыну павшего героя. Будешь продолжать в том же духе, донесу в ячейку.

И он смял белую косынку в своем большом рабочем кулаке.

Из-за покосившегося забора раздался крик петуха.

В ту ночь Коля долго не мог уснуть, переворачивая горячую с двух сторон подушку, но потом наконец уснул сном здорового молодого парня. Ему снилась Галя, волосы которой были покрыты белой косынкой. И товарищ Сталин, с которым он мечтал когда-нибудь повстречаться.

Наутро Коля отправился в академию. Можно было доехать на трамвае, но погода была отменная, и Коля решил пройтись. Он шел расцветающей весенним утром улицей, которую мел суровый дворник. Табачный ларек, нарядная витрина парикмахерской, внутри которой висел плакат: «Книга – меткий удар по пьянству». Мимо прогрохотал трамвай, и Коля свернул в аллею из молодых дубков, крепких, полных жизни. При взгляде на них становилось легко на душе. Дорогу ему перешла черная кошка. Коля остановился в нерешительности и прошел, густо покраснев и украдкой взявшись за пуговицу рубашки. Суеверие не красит комсомольца и будущего врача, но Коля ничего не мог с собой поделать, и в тайне верил в приметы. Клал пятак под пятку, чтобы выдержать экзамен. И пройти через дубовую аллею, между прочим, было одной из примет. Тогда учебный день пройдет благополучно.

Из-за аллеи выплыли кресты церквушки. Солнце, отраженное от креста, блеснуло, ослепив Колю. Душу сковала неясная тревога, тоска по чему-то светлому, неведомому, высокому. Впрочем, душа – слово поповское. Не наше слово. Он знал, что церквушка действующая, там проходят службы, но посещают их три с половиной малограмотные старухи. Иногда Коля ловил себя на безотчетном желании зайти, из чистого любопытства, но тут же с тревогой гнал от себя эти мысли, считая их постыдными для комсомольца и сына павшего героя Гражданской войны.

Поднявшись по лестнице, он с трепетом потянул на себя тяжелую дверь и вошел в Академию. По мраморной лестнице с высокими ступенями и витыми перилами вверх и вниз спешили люди – преподаватели и студенты. Они вроде ничем таким не отличались от других советских людей, которые ходили по улицам, ездили в трамваях и метро, ходили с транспарантами на парад и катались на лодках по озеру, но, с другой стороны, было в них что-то особенное. Однажды в детстве – очень давно, лет пять назад – Коля побратался кровью с другом Марком. Они порезали руки, капнули кровью на краюху хлеба и съели этот хлеб напополам, решив, что теперь они одной крови. Брат Марка, комсомолец, прознав о братании, сильно ругал их. Он заявил, что такие кровавые ритуалы и прочая «мушкетерщина» не для советского пионера, и взял с них слово, что впредь этого не повторится. Коля обещал, но до сих пор ощущал эту родственную связь со своим другом. Теперь он чувствовал, что со всеми людьми в академии он словно побратался кровью и связан навеки. Предчувствие нового интересного дня переполнило его сердце.

Коля задержался. Когда он вошел в класс, практическое занятие, которое проводил Ленский, уже началось. Ленский в безупречно сидящем сером костюме, при бабочке, с привычными четками, обмотанными вокруг запястья, каллиграфическим почерком выводил на доске формулы. Коля прошел на свое место. На партах стояли колбы и спиртовки. Пахло уксусной эссенцией. От этого резкого запаха сердце Коли сжалось, и он побледнел. Однажды, когда Коля учился в младшей школе, их учительницу обвинили в краже денег. Учительница, бывшая гимназистка, интеллигентная дама с безупречной осанкой, в круглых очках, конечно, их не крала. На нее просто наглым образом решили это повесить – Коля уже тогда это понимал. И вот учительница решила отравиться уксусной эссенцией прямо во время урока. Выпила ее, начала хрипеть и упала. Поднялся переполох, учительницу доставили в больницу. Она умерла на следующий день. После этого случая Коля месяц спал со светом и у него пропал голос. Доктор сказал, что голос вернется. Это нервное, мальчик сильно испугался. Коля действительно испугался, но дело было в другом. Голос и правда вернулся через неделю. Коля сказал тогда: «Она не крала этих денег». Он часто заморгал, сгоняя набежавшие слезы, и отогнал от себя эти мысли. Советский врач должен быть хладнокровным.

Опыт был выполнен.