Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

– Если она выйдет за другого, я умру.

– Остального не знаю, свадьбу расстроить берусь, – деловито сказала Моргана.

Она взяла зеркало со стола. Ее губы шевелились, и Моргана отчего-то напомнила Коле даму из потертой колоды, в короне, с белым цветком в руке.

– Смотри, – властно сказала она и протянула Коле зеркало.

Коля взял в руки зеркало, которое показалось ему тяжелым, и заглянул в него. Колино лицо в отражении стало расплываться в полумраке комнаты, и он увидел… Ленского! Со спины, в безупречно сидящем сером костюме. А рядом – Галю в белой фате. Свечи задрожали на столе. Зеркало подернулось дымкой, словно водная гладь от порыва внезапно налетевшего ветра, и Коле открылось лицо профессора, но… оно было его собственным! Коля вздрогнул: из зеркала на него снова смотрел Ленский, но лицо профессора стало бледным, неживым, с пролегшими под глазами тенями и бескровными губами. В следующее мгновение на это лицо упала горсть земли. Коля отшатнулся и увидел в чертовом стекле Галю – на костылях, с культей вместо ноги.

– Хватит! – вскричал Коля. – Нет!

Он словно увидел себя со стороны. Карты, черные свечи, ликер и эта чуждая ему женщина. Что он, комсомолец и советский студент, вообще тут делает?

Ловкая как кошка ладонь нырнула под его руку, выхватила зеркало.

– Ну что ты, мальчик? Испугался? – хрипло рассмеялась Моргана и в следующее мгновение оказалась на подлокотнике его кресла.

Коля в панике подумал, что этот порочный запах, который источает Моргана, вовсе не духи, а запах ее тела, и вот этот самый легкий халатик – единственная преграда, которая Колю от этого тела отделяет. Перед глазами всплыло лицо Гали, чистое, открытое. Он хотел вскочить со своего места, но яркие коготки впились в его руку, удерживая. Коле стало больно – и сладко от того, что она ему помешала.

– Обратного хода приворот не имеет, – прошептала Моргана.

– Никогда? – хрипло спросил Коля.

– Разве что она посмотрит в мое зеркало, но ей до него не добраться.

Коля ощутил на своих губах ее мягкие губы – нижняя полнее. Не в силах сопротивляться, он закрыл глаза и полетел в лишающую рассудка и наполняющую блаженной слабостью бездну чашечки кофе.

За окном, за покосившимся забором, прокричал петух.

Коля думал, что после случившегося его жизнь никогда не станет прежней, но наутро ночной визит к Моргане показался сном. Как это ни странно, забылся и утонул в водовороте неотложных дел. Коля должен был помочь ребятам в подготовке спортивного мероприятия по случаю Первомая – заменить Витьку, который свалился с третьего яруса пирамиды и сломал ногу. Учеба его пошла в гору, и Коля слышал, как профессор Яковлев говорил про него аспиранту: «Достойная смена растет». Кораблева, студентка первого курса, которая пудрилась и красила губы помадой морковного цвета, та самая, про которую Ромка Сергеев написал фельетон, не стесняясь, строила ему глазки. А однажды в столовой подошел незнакомый парень и предложил сходить вместе на лекцию «Как бороться с сифилисом в деревне».

Коля ворочался в постели без сна, из раскрытого окна пахло сырой землей, весенним ветром и каким-то цветочным духом. Что сейчас цветет? Лютики, мать-и-мачеха? В голове метрономом стучало: «Достойная смена растет», отчего сердце наполнялось радостью. Глаза стали слипаться. Всплыло лицо профессора Яковлева с высоким лбом и окладистой седой бородой, из которой отчего-то торчала маленькая косичка.

– Беспартийный реакционер! «Идейный балласт», который необходимо сбросить. Суду все ясно, – гаркнул Яковлев и исчез.

Коля шел по шелковой траве босыми ногами, и вскоре они стали мокрыми от росы. Он увидел добротный деревянный дом. Возле дома был колодец, паслась белая лошадь, грива которой была заплетена в маленькие косички.

Коля поднялся по деревянным ступеням, прошел через сени и остановился на пороге. Горницу окутывал полумрак. Печь, на которой что-то сушилось, рядом шкафчик с посудой. В красном углу, под иконами, виднелось колесо прялки. У деревянного стола был светец с лучиной, под которую поставили кадушку с водой. Отраженный в воде свет лучины ослепил Колю, и он опустился на скамью у входа.

Возле стола Коля увидел Маб. Маленькая, с головой, покрытой белым платком, в простом домашнем платье, она разговаривала с крестьянином в рубахе навыпуск. Крестьянин мял шапку в руках, скуластое лицо его было растерянным.

– Спасибо тебе, матушка, спасла ты меня, – сказал крестьянин. – Уж думал руки на себя наложить, а как? Ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Горе!

– Ступай, отец мой, – строго сказала Маб. – Бог тебе помог, не я. Да не смей больше иконы, как доски, гвоздями прибивать. Лики осквернять.

Крестьянин весь затрясся и перекрестился – отчего-то двумя перстами.

– Да ни в жисть! Я теперь уверую, ей-ей, уверую. Я теперь крест носить буду!

– Так ты же староста, отец мой, а ну как в сельсовете увидят?

– А пусть хоть в Сибирь ссылают, – горячо проговорил сельский староста, вращая глазами.

– Вот, возьми, – сказала Маб. – Воду мою пить будешь. Вода – она как слово. Ею убить можно, а можно и исцелить, если молитву над ней прочесть.

Крестьянин забрал крынку с водой и вышел из горницы, не заметив Колю.

– Здравствуй, пострел. – Маб вышла ему навстречу. – Значит, снова свиделись. Теперь я тебя чаем поить стану.

Она поставила на стол самовар. Невесть откуда взялись стаканы в подстаканниках с советским гербом. Коля отхлебнул из своего – чай был с липовым цветом. Свет лучины согревал душу.

– Моргана, – вздохнула Маб. – Дьявол, а не баба. Но у нее работа такая. Ну а ты, пострел? Натворил дел. Запомни: украсть чужое лицо просто, сложно вернуть свое. Сто лет тебе теперь с этим разбираться, чтоб на круги своя вернуть. Доставай-ка мой цветок из «Основ марксизма-ленинизма». Послужи и мне, а не только комсомолу.

Свет лучины стал меркнуть, и горница погрузилась в темноту. Коля увидел берег моря под ночным небом, черные волны лизали багровый песок. Маб подкинула вверх, запуская ввысь, большую белую птицу – размах крыльев в человеческий рост.

Наутро, собираясь в Академию, Коля все вспоминал свой сон, странный и яркий, будто он произошел наяву. Подошел к этажерке с книгами, достал из «Капитала» Карла Маркса цветок, показавшийся сгустком крови, и спрятал в портфель.

Первой была химия. Замена. Вредная тетка с длинным носом буравила притихших студентов колючим взглядом и говорила о важности идеологии и правильном воспитании советского студента.

– Ленского ночью арестовали, – шепнул ему Витька.

– За что? – спросил побледневший Коля.

– Кто ж тебе скажет? У него сейчас обыск в кабинете.