Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

В подъезде она встретила соседа сверху. В белой майке-алкоголичке, с всклокоченными рыжими волосами и диким взглядом, он был главным активистом их дома и решал вопросы – его стараниями в подъезде появилась строгая консьержка с шалью на пояснице, была организована детская площадка.

– Надеюсь, сегодня обойдется без оргий с музыкой, – сварливо заметил сосед и посмотрел на Евину грудь.

– Каких оргий? – смутилась Ева. – Просто посидели с коллегами.

– Тут вам не общежитие. У людей дети спят. После десяти отбой или… – Он шмыгнул носом. – Или я приду. Призвать вас к порядку. И кстати, вот, поставьте свою подпись, если согласны. – Он протянул ей какой-то лист…

Ева наскоро подмахнула бумагу, сжимаясь под ощупывающим взглядом активиста, вернула ручку и ускакала вниз по лестнице.

А на улице ей навстречу бросился июнь, совсем юный, с веселыми птичьими голосами, ветром, поющим в верхушках кленов и берез у детской площадки. Начало июня, когда впереди еще целое лето, как и конец декабря, накануне Нового года, хранило в себе большие ожидания и надежды на лучшее. А вдруг все еще будет?

У подъезда Ева достала из сумочки целлофановый пакет с остатками курицы из супа, чтобы покормить уличного кота Варфоломея. У Варфоломея была роскошная серая шуба, особенно пушистая вокруг хвоста. Такая длинная, что из-за бродячего образа жизни в ней постоянно что-то застревало. При этом более царственное существо отыскать было сложно. Погладить себя, даже ради того, чтобы отряхнуть, он не позволял. Однажды кот распластался на тротуаре, подставив солнцу мохнатый бок, и на него с диким лаем бросился соседский спаниель. Кот никак не выразил своего смятения, не изменил позы и только приподнял возмущенную косматую морду. Спаниель засуетился, понюхал Варфоломея и позорно сбежал прочь.

Ева достала угощение и подозвала кота. Тот взглянул на нее с презрением. Умылся – мелкие клочки бумаги, впрочем, так и остались в его шерсти – и только после этого принялся за курятину.

Когда Варфоломей все умял, Ева потянулась к нему, чтобы убрать клочки бумаги из гривы. Кот отпрыгнул от нее и воинственно зашипел. На мгновение он застыл на месте, с ненавистью глядя на Еву. Потом небрежно прикопал задними лапами, бросив на Еву опасливый взгляд, и горделиво удалился. На дорожке осталась куча.

– Евочка, здравствуй, – заметили ее бабушки-соседки на лавочке. – Как дела? Замуж не вышла?

– Работаю. Не до того сейчас.

Одна из бабушек, Аглая Ивановна, всегда привлекала Евино внимание. Лицо со следами былой красоты, как писали в романах, тонкие черты, изогнутые дугой брови, сдержанная, подтянутая. Ева знала, что у Аглаи Ивановны лет восемь назад умер сын, свет в окне и единственная опора, и сочувствовала ей.

– Да как же не до того, – запричитали бабушки, – надо-надо! Замуж надо. Такая красивая девочка, и куда только парни смотрят?

– Все пробуют, всем нравится, но не берут, – развела руками Ева.

Бабушки притихли, не поняли шутку.

– Да ты, небось, сама не хочешь!

Ева улыбнулась приветливо и чуть насмешливо. Бабушки! Сидят на своих лавочках на периферии жизни, вечно лезут с расспросами и советами, о которых их не просят. Местный трибунал. Что они вообще понимают?

В сумочке завибрировал мобильный. Звонила еще одна бабушка – Людмила, сестра матери и крестная Евы, которая жила в ее родном городе. С тех пор как умер муж и она вышла на пенсию, Людмила выпивала. С самого утра принимала на грудь и обзванивала всех знакомых. Разговоры выходили путаными и бесконечными. Переминаясь с ноги на ногу и злясь, что тратит на это время, Ева дожидалась конца истории, чтобы отговориться неотложными делами, услышать: «Ну, ладно. Я тебе перезвенчу» и положить трубку.

В то утро Ева опаздывала на монтаж, да и просто не было желания выслушивать байки подвыпившей родственницы, поэтому она поставила телефон на беззвучный режим и решила не отвечать.

В редакции почти никого не было: народ обычно подтягивался часам к двенадцати. Только Соня сидела за одним из компьютеров, и Карина, самая молодая из журналистов, только недавно окончившая институт, стояла возле редакционного диванчика и расчесывала волосы. Вид у нее был помятый, у диванчика стоял клетчатый чемодан.

– Карина, ты тут ночевала? – удивилась Ева.

– Хозяйка выгнала из квартиры. Если услышишь, что кто-то сдает комнату, маякни, ладно?

– Комнату? – подала голос въедливая Соня. – Ты же раньше на квартире жила. Слишком просторно? Так тебя хозяйка выгнала, или это новый этап плана «желтый феррари»?

Карина копила на машину. Родители подарили ей денег к дню рождения, чтобы Карина съездила в Турцию. Карина регулярно, как на работу, выходила на крышу своего дома, исправно там жарилась, чтобы предъявить родителям загар, а деньги положила в кубышку. Все в редакции знали об этой истории и подсмеивались над Кариной.

– Ева, прикольная куртка. Не снимай ее, а то Карина продаст на «Авито». – Соня подмигнула ей, бегая пальцами по клавиатуре. – На Крымском Валу неплохая выставка. Ева, не хочешь сходить в выходные?

– Интересно, – неопределенно сказала Ева.

Они с Соней были ровесницами. Обе не замужем, веселые, легкие на подъем. Соня хотела общаться чаще, но Ева держала дистанцию. Семь лет назад Платон женился на ее лучшей подруге Оксане. Ева и Оксана учились на одном курсе в институте и дружили взахлеб. Всюду вместе, как сестры-близнецы. На лекциях писали друг другу записки, не могли дождаться конца пары, чтобы наговориться. Как-то они сидели в институтском кафе с ребятами, и Оксана потом сказала, что все это время ее так и подмывало написать Еве, чтобы сейчас же немедленно обсудить происходящее. Вдвоем против всего мира, как единое существо. Когда появился Платон, дружба, разумеется, дала трещину. Оксана ревновала, настраивала Еву против Платона, чем делала только хуже. Ева старалась их примирить, чтобы они друг другу понравились. Надо же быть такой дурой! Тем летом она уехала на каникулы в родной город, а Платон и Оксана, оба москвичи, остались. Тогда это и произошло. Они стали встречаться. Ева тогда открыла с утра глаза, и впервые поняла, что ей незачем просыпаться и вылезать из постели. Закрыла глаза и проспала весь день. Решила навсегда остаться лежачим полицейским, немым укором всему миру. Навсегда. Но не будешь же постоянно валяться в кровати. И она стала есть, пить, ходить в институт. После этого ее «навсегда» и до первого похода на учебу прошла ровно неделя, что ее особенно удивило. Ева улыбалась, делала вид, что ей до лампочки. Говорила маме: «Он вернется через полгода, ведь я лучше».