Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

– Подлец!

– Скажешь, нет? – продолжал Пашка, потирая щеку. – А устранить соперника кишка тонка? Чужими руками решил? Собака. Иуда чертов.

И вот тут на Колю обрушился большой кулак, потом еще раз и еще. Коля ощутил во рту соленый вкус и упал, сбив рукой висящее при входе зеркало. Раздался грохот, звон разбивающегося стекла. В коридоре послышался шум, открывались двери. Соседи выходили из комнат.

– Что происходит? Батюшки святы!

Пашка ткнул его ногой в ухо последний разок, для проформы, и смачно сплюнул.

– Так тебе.

– Он ничего не сделал, – прошептал Коля пересохшими губами. – Несправедливо.

На следующий день у Коли пропал голос. Он не пошел на учебу и не появлялся в академии неделю. Доктор, старичок с аккуратной седой бородкой и яркими голубыми глазами, который наблюдал Колю с детства, говорил о «немоте неясного характера» на фоне нервного потрясения.

– Голос вернется, обязательно, – обнадежил он притихшую мать и подмигнул Коле: – Все, что вам нужно, коллега, это покой, сон и свежий воздух. Молодой организм возьмет свое. На скулу и лоб накладывать мазь, которую я пропишу.

Мать стала чаще оставаться дома. Бегала на рынок, готовила борщи и пироги, на коммунальной кухне стоял дым коромыслом.

– На прогулку, – коротко бросила она, когда Коля лежал на своей кровати, глядя в потолок.

Коля помотал головой.

Она подошла к кровати с полотенцем, перекинутым через плечо, возвышаясь над Колей, как памятник угнетенному, избавляющемуся от империалистических пут.

– Доктор что сказал?

Не отрываясь, Коля смотрел на потолок, по которому ползла муха.

Мать схватила полотенце и начала стегать им Колю. По рукам, по лицу – без разбора.

– Хочешь, чтобы так осталось? Насовсем? Этого хочешь?

Коля закрывался руками от обрушивавшихся на него ударов. Мокрое полотенце хлещет больнее ремня. Выбившись из сил, мать опустилась на его кровать и заплакала.

– Прости меня! Я дура, тварь, прости, сынок! Все на фабрике. Я же это… для тебя. Всю жизнь. Одна тебя поднимала, без отца. Чтобы накормлен, одет, обут. Чтобы книги, образование… Не хуже, чем у других. А ты сам не свой, в академию не ходишь и даже вон, – она махнула красной рукой в сторону возвышавшихся стопок со старыми журналами, – читать перестал.

Она опустилась на колени. Сутулые плечи вздрагивали, в строгом пучке, собранном на макушке, мелькнула серебряная нить седины. Мать плакала, напуганная, маленькая перед лицом поразившего Колю странного недуга.

Коля подскочил с кровати и опустился рядом, обнимая, вдыхая ее запах, знакомый с детства.

Первого мая ребята шли на демонстрацию. Шли колонной, несли транспаранты. Воздушные шары рвались в небо, развевались знамена. Портреты вождей возвышались над колоннами во всей своей торжественности. Нести их было большой честью. Коля любил демонстрации. Пройти всем вместе, плечо к плечу, по улицам города, выйти на Красную площадь и увидеть Сталина на трибуне – праздник для каждого советского человека. За неявку можно было схлопотать, даже вылететь из комсомола, но Коля не пошел. Из-за «немоты неясного характера». Коле показалось унизительным являться на демонстрацию без голоса. Как человек, лишенный избирательного права. Лишенец, ограниченный в праве быть среди своих товарищей. «Немота неясного характера» словно возвела невидимую стену, отделяющую его от коллектива, ребят, от веры в общее дело и даже победу мировой революции.

Вечером, чтобы не расстраивать мать, он пошел на прогулку. До темноты бродил по улицам города. Сидел на скамейке, нахохлившись, как воробей, вглядывался в горящие светом окна, за которыми были люди. Люди качали детей, готовили еду, открывая форточку и впуская свежий ветер в чад тесной кухни. Читали газеты и танцевали под патефон, задергивая шторы, прячась от любопытных глаз, отгораживаясь от Коли, которому не было среди них места. Плохо среди людей, плохо на улице. Коля потерял покой, мир в душе и никак не мог его обрести.

Он пересек дорогу с трамвайными путями, пошел вдоль аллеи с юными дубками, свернул и остановился возле витой ограды, за которой была церквушка. У церквушки – старинное кладбище. Каменные склепы, кресты, возвышающиеся над могильными холмиками, окутанные густеющей темнотой. Из-за освещенного высокого полукруглого окна доносилось пение, от которого замирало сердце. Словно пели ангелы. Коля развернулся на пятках, быстро пошел прочь, почти побежал по дорожке, но потом вернулся. С бьющимся сердцем потянул на себя тяжелую дверь. Возможно, это из-за света свечей, но внутри показалось тепло и уютно. Коля задрал голову, оглядывая расписанный свод. Ангельское пение доносилось с балкона, там был хор: две бабки, краснощекий мужчина с бородой и девушка в круглых очках. Священник в рясе с кадилом в руке возле алтаря тоже пел густым голосом. Иконы украшены цветами, видимо, сегодня какой-то религиозный праздник. Людей было больше, чем ожидал Коля. В ужасе он узнал в толпе комсорга, но потом выдохнул: это оказалась какая-то бабка, Коля обознался. Он нервно почесался и нырнул в дальний угол, встал возле иконы нарядной женщины с ребенком на руках. Коля чувствовал себя преступником, предателем коммунистических идеалов. Если кто-то из ребят его увидит тут, Колю исключат из комсомола, «вычистят» из института. С одной из икон смотрел Христос. Он напомнил Коле Ленского. Ангельское пение загремело сверху, расплавленный воск стек по свече. Глаза Коли наполнились слезами. Он часто заморгал, и ему показалось, что храм заблагоухал, как тогда, в кабинете Ленского, когда он показывал ему мощи святой. Слезы текли по щекам. Коля всхлипывал, как маленький. Камень на душе становился легче и проливался слезами. Приходило облегчение. Сквозь пелену слез Коля поймал одобрительный взгляд бабки, стоящей неподалеку. Он утерся рукавом и быстро вышел. Свежий ветер улицы бросился в его раскрасневшееся лицо. Коля вдохнул полной грудью, узел в горле развязался, и он сказал:

– Он ничего не сделал. Несправедливо!

В черном небе над его головой кружила большая чайка.

Прошло три месяца. Полгода. Год. Ленский не вернулся: ему дали десять лет лагерей. Галя стала выходить из своей комнаты и носить красивые платья, из-за стены снова доносились звуки патефона. Пашка зачастил к ней в гости, а однажды принес в подарок пластинку Изабеллы Юрьевой. Когда белые шары яблоневого цвета легли на покосившийся забор, Галя и Пашка расписались. Галя была в том же платье, из белого креп-жоржета, в котором год назад ее увидел Коля, только без фаты. Свадьбу гуляли всей квартирой. Стол, выходящий из Галиной комнаты, выплескивался в коридор и кончался в комнате Казаковых. Галина мама зажарила гуся. Моргана хохотала и кокетничала со Смирновым. Коля надел костюм, который она для него сшила. Молодые целовались,