Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

Галя краснела и опускала глаза. Она была веселая и звенящая, совсем как раньше. И только когда взгляд уплывал за окно, туда, где цвели яблони за покосившимся забором, лицо ее застывало, словно посмертная маска.

Немыслимо. Невозможно…

Не сумел меня…

Ни в ночи, ни в океяне…

Коля понял, что совершенно забыл слова. Он держал красный цветок в левой руке, как велела Маб. Доставая его, Коля щелкнул замком портфеля, но секретарша этого не заметила. Так и сидела, уткнувшись в бумаги и хлюпая красным носом.

«Ни в ночи… ни в море…»

Как там было?

Коля сжал цветок в руке, сердце бешено стучало.

– Господи, помилуй! – прошептал Коля.

Он приблизился к дверям, открыл одну, оказавшись в темноте предбанника, потом другую. Ступил по ковру в тишину кабинета. Сердце Коли бешено стучало, но проводившие обыск не обернулись. Они стояли возле стола ректора, под портретом товарища Сталина. В их облике не было ничего особенного. Костюмы, в каких ходят по улице и в магазин, сидят в библиотеках. У одного пышные усы, как у дворника с Колиной улицы, второй лысый. На столе, возле чернильного прибора, лежали записные книжки, какие-то бумаги.

Дверцы шкафов у стены были открыты, кабинет наполняло благоухание. Как товарищи из НКВД этого не замечали? И Колю не замечали тоже. Коля шагнул к шкафу, удерживая цветок между пальцами, дрожащими руками достал с нижней полки сверток, завернутый в брезент.

– Смотри-ка, – подал голос первый.

Коля застыл на месте, словно окаменел, держа в вытянутых руках свою ношу.

Первый извлек из ящика стола кирпичик книги.

– Дореволюционная. Евангелие.

Второй подошел, они перекинулись парой слов. Первый положил Евангелие на стол, рядом с записными книжками.

Мощи, завернутые в брезент, проплыли по воздуху, но проводившие обыск не обратили ни них ровно никакого внимания, рассматривая дореволюционную книгу.

По дороге Коля никого не встретил. Даже на парадной лестнице академии, по которой постоянно кто-то поднимался или спускался. На улице мимо Коли проехал и остановился трамвай с двумя прицепленными вагонами. К нему бросились ожидающие граждане. В сквере у здания Наркомстроя сидели люди – разговаривали, читали газеты. Переходя дорогу, Коля почти столкнулся с гражданкой с ярко накрашенными губами, чем-то похожей на Моргану. Гражданка посмотрела на Колю невидящим взглядом и прошла мимо. Никто не обращал внимания на парня с брезентовым свертком.

Впереди показались купола храма. Солнце, отразившееся от креста, ослепило Колю, и он потянул на себя кованую ручку. Внутри пахло сыростью. Женщина в глубине натирала полы. Больше никого не было. Коля подошел к ступени, над которой возвышались закрытые створки золоченых врат, и опустил свою ношу. Святая в длинном одеянии, с головой, покрытой покрывалом, посмотрела на него с фрески на стене.

– Не оборачивайся, – прошептал кто-то Коле на ухо. Или это только ему показалось?

Уже подходя к дверям, Коля услышал за спиной голоса:

– Да что же это, матушка? Смотри!

– Чудо!

Быть этого никак не могло, ведь Коля вышел из Академии в одиннадцатом часу утра, а сейчас могилки церковного кладбища окутывал полумрак, словно небо закрыло крыло большой птицы. На дорожке у лестницы стоял крестьянин в овчинном тулупе с бородой и черными веселыми глазами, на плече у него сидела птица. Сокол или орел. Тулуп в такую погоду? И откуда взяться соколу посреди Москвы?

– Получил ты по вере своей, пострел, – сказал крестьянин. – Погладь птицу на счастье.

Он видел Колю. Коля понял, что потерял цветок, и испугался. Заметался, обернулся назад.

Не сумел узреть меня сейчас.

Ни в ночи, ни в море-океяне,

Ни в светлице.

Чтобы был я, как в тумане.

Невидим.

Коля вспомнил каждое слово, будто кто-то произнес их внутри его головы, и обернулся. На дорожке никого не было.

Глава 5. Обратный билет

Над палисадником у дома кружили две стрекозы, сцепившись, словно одна была продолжением другой. Так и перелетали с цветка на цветок. Солнце шпарило вовсю, прожигая дырку в шторе. Еве надо было на работу, а они все никак не могли вылезти из постели. Платон просил ее все отменить, позвонить редактору и сказаться больной. А она шептала: «Не могу, нельзя» – и чувствовала такую беспомощность, как будто ей надо уйти от своего сиамского близнеца. Он говорил: «А что, если бы небо упало на землю, и во всем мире остались только мы вдвоем? Круто было бы, потому что тогда бы точно ничего не пришлось выдумывать». Она шептала: «Скажи мне „любимая“». Он так это говорил… Как никто другой на свете. Она спросила: «Тебе хорошо со мной?» А он сказал: «Хорошо тебе с твоей рукой или ногой? Ведь она продолжение твоего собственного тела».

Его длинные пальцы скользили по ее коже, гладкой, словно шелк, сжимали до боли. На такой тонкой коже от этого останутся синяки, но Ева едва ли думала об этом. Отдавалась его ласкам, бросала на алтарь любви свое прекрасное совершенное тело, созданное для любви, для рождения детей, для поклонения Любимым, Единственным. Отныне и во веки веков.

Потом они лежали, тяжело дыша, как двое потерпевших кораблекрушение. Рука с четками на запястье перебирала волосы Евы. Ей казалось, что жизнь ее находится на кончиках этих длинных пальцев. Как только он уберет руку, жить ей вроде как уже и незачем.

– Говорят, ты колдун, – прошептала она распухшими губами.

– Кто это говорит?

– Ходят слухи. Давно, еще со времен института.

– И ты веришь?

– Нет, конечно… Двадцать первый век. Хотя ты похож. Что бы ты сделал, если бы я бросила тебя? – промурлыкала Ева. – Заколдовал?

– Голову бы тебе оторвал, – мрачно сказал Платон. – Ты свет моей жизни. Предательства я не вынесу. Оно страшнее всего.

– Странно слышать это от тебя. – Она повела круглым плечом. – Ведь это ты первый бросил меня. Предал.

Платон поморщился.

– Бросил, подобрал, что за детский сад? Она забеременела, я женился. Предательство – это не бросил. Это на этаж выше, понимаешь?

– Ниже, – сказала Ева.

– Почему ниже?

– Предательство – тяжкий грех. Тяжкие грехи должны быть ниже. Ближе к раскаленной лаве и ядру земли. Так говорят.

А потом он встал и оделся. Рука с четками на запястье перестала перебирать ее волосы, но Ева не умерла. Сидела посреди разобранной постели, словно возле стола после пирушки, смотрела, как длинные пальцы застегивают пуговицы рубашки. Живая. Или почти живая. Смотрела, прилипнув к стеклу, пока его фигура не скрылась за углом дома, а потом приняла