Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

class="p1">Коля посидел немного, тупо глядя в черную доску, отпросился и вышел в коридор. Он поднялся по лестнице. Дверь кабинета секретаря была открыта настежь, в растворенное окно рвалось и жарило вовсю весеннее солнце. Тяжелая дубовая дверь, ведущая в смежный кабинет, – плотно закрыта. За ней сейчас проводят обыск сотрудники НКВД. Секретарша сидела за столом, низко склонившись над бумагами, и всхлипывала. Она не замечала Колю. Он остановился в нескольких шагах от закрытой двери, гипнотизируя ее взглядом. Щелкнул замком портфеля, доставая красный цветок. Коле показалось, что он пахнет розовым маслом, совсем как тогда, в кабинете Ленского. Внезапный порыв ветра из растворенного окна заставил зажмуриться, взъерошил волосы. Коля замер с цветком в руке.

Немыслимо. Невозможно.

Дома к Коле подошла Галя. Он с удивлением понял, что видит ее впервые после той ночи с Морганой и даже ни разу не вспомнил о ней, хотя раньше постоянно шпионил за Галей, ошиваясь в коридоре. В черном просторном платье, с опухшими от слез глазами, Галя была другой. Поникшая, как сорванный цветок. И ее прекрасные светлые волосы тоже стали какими-то поникшими, потускневшими.

– У меня к вам дело как к будущему врачу, – сказала она дрожащим голосом. – Я хочу отравиться. Как это сделать, чтобы наверняка?

– Я… не знаю. А даже если б и знал, не сказал. Это глупо. Во-первых, потому, что еще ничего не известно. Там разберутся, Алексей Петрович вернется, а вы… Во-вторых, вы такая молодая и должны жить, – горячо сказал Коля.

– А если я не желаю? Я руки на себя наложу, слышите? Руки наложу!

Из-за двери уборной раздался въедливый голос, принадлежащий соседу, Андрею Смирнову.

– Хотела бы, давно бы наложила. А раз не сделала этого – уже и не сделает.

Коля бросился искать Моргану и нашел ее на кухне. В легком халатике, том самом. При одном взгляде на него Коля почувствовал напряжение в паху. Жгучие волосы змеями струились по спине.

– Отмени приворот!

– Какой приворот? Тебе что-то приснилось, мальчик? – спросила она холодно, отчего ее акцент стал заметнее.

Коля смотрел на Моргану во все глаза и тяжело дышал.

Кофейная шапка выросла над туркой, черная жижа побежала по медной стенке, залила огонь.

– Плита опять испачкалась, – сказала Моргана, глядя в окно, за которым вешали красные флаги к Первомаю. – Кофе убежал. Жаль, но обратного хода этот процесс не имеет.

На следующий день на лекции к ним вошел преподаватель теории марксизма-ленинизма Поляков, лысый человек в гимнастерке и галифе, которые носил со времен войны, и выступил с речью.

– Ленский, индивид не пролетарского происхождения, сын попа, – говорил он. – создал в Академии обстановку, не подходящую для воспитания будущих советских врачей. В личных беседах и даже во время лекций этот волк в овечьей шкуре ставил под сомнение теорию Дарвина. Все, значит, произошли от обезьяны, а он один от Бога?

Ребята загалдели, послышались смешки. Коля закатил глаза. Ему стало стыдно за узколобого Полякова.

– Прекратить смех! – Декан стукнул кулаком по столу, и ребята притихли. – Ленский защищал идею «гуманности». Дошло до открытой пропаганды Евангелия! А эти его четки? Эдак он скоро поповский крест носить станет и мессу служить в стенах академии. – Поляков обвел ребят внимательным взглядом. – Студенты и даже профессура не давали ему должного отпора, что свидетельствует о притуплении политической бдительности. Произошел вопиющий случай. В обход приемной комиссии ректор Ленский зачислил на факультет сына кулака.

Коля вздрогнул и нашел глазами спину Кости Рябцева, уши которого стали пунцовыми.

– С этим нам еще предстоит разобраться, – продолжал Поляков. – А теперь, чтобы доказать, что студенческий коллектив в целом здоров и не поддался тлетворному влиянию, прошу поставить подписи.

Поляков пустил по рядам бумагу. Ребята зашевелились, возмущенно зашумели, но, когда бумага дошла до Коли, он обнаружил, что подписей на ней было ровно столько, сколько сидело перед ним студентов. Подписал каждый, кто был до, подпишет каждый, кто будет после. И Костя Рябцев подписал тоже. Скрипели перья, крутились шестеренки механизма холодной машины. Буквы перед глазами расплывались, строчки прыгали друг на друга: «…растлевал студентов… в связи с чем выражаем недоверие ректору Ленскому… избавить вуз от чуждого, враждебного элемента…».

Коля обмакнул перо в чернильницу и поставил подпись.

«И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько».

Этого никак не могло быть, ведь за окном Академии шумела оживленная улица, громыхали трамваи, высилось величественное здание Наркомстроя напротив, но Коле показалось, что он услышал крик петуха.

– За что с ним так? – сказал Коля, когда они с Витькой сидели за длинным столом институтской столовой. – Ленский не говорил ничего, что бы противоречило идеологии советского человека. И что плохого в гуманизме? Несправедливо.

– Раз так считаешь, не подписывал бы, – пожал плечами Витька.

Спокойный, отстраненный Витька хлебал жидкие столовские щи, как будто ничего не случилось. Раньше они всегда понимали друг друга с полуслова, никогда не расходились в принципиальных вопросах. И даже карикатуры в стенгазете выходили у них какими-то одинаковыми. Как же теперь он может не видеть, как это жестоко, неправильно?

– Поляков дурак, конечно, но дело говорит. Кулаков в академию Ленский протаскивал, а ребят пролетарского происхождения зажимал – это факт. Евангелие на занятиях цитировал? Цитировал. Разве мало? – строго спросил Витька.

Коля промолчал.

Костю он нашел в холе, возле мраморной лестницы.

– Как ты мог подписать?

– У меня мать больная, – сказал Костя, пряча глаза.

– Теперь тебя все равно вышибут, – зло сказал Коля.

– Посмотрим еще, – неопределенно ответил Костя, и за его словами чувствовалась практическая сметка крестьянского парня, учившегося выживать в большом городе.

– Что ж ты, от бати своего отречешься?

– Это ты, Коля, живешь в пяти минутах ходу от Академии, а мой батя далеко. Я единственный из троих детей, кто учится в вузе. Сестру, первую ученицу, два месяца назад с последнего курса вышибли, не дали окончить, – сказал Костя. – А сам-то чего подписал?

Дома Коля дождался прихода Пашки, с порога бросился к нему и схватил за грудки.

– Это ты! Ты написал донос!

Пашка стряхнул Колю, как муху с рукава.

– Что еще за слово – «донос»? Проинформировал соответствующие органы.

Слезы обожгли глаза. Коля размахнулся и шлепнул Пашку по щеке.

Пашка не ударил Колю в ответ. В его глазах вспыхнул злой интерес, как у парня, которого воспитала улица, который знал ее законы и привык им следовать.

– Ты же сам в Гальку влюблен и хочешь ей под юбку залезть.

Коля задохнулся от возмущения. Пашка сказал это так буднично, просто,