Опережая время - Айлин Лин

Мещерин вскинулся, желая возразить, но я его опередила:

— Это не милостыня вам, Аполлинарий Гаврилович. Я забочусь о ребёнке. Дитя рвать от груди Лукерьи в этакую стужу и дорогу грех.

Тут вмешался Пётр Ильич:

— Добровольное содержание кормилицы со стороны графини Оболенской в интересах малолетней княжны. Суммы пойдут отдельно от имущества Татьяны Алексеевны. Составлю бумагу, чтобы всё было чисто и никто после не смог упрекнуть.

Мещерин медленно выдохнул. Он вдруг стал выглядеть ещё более усталым, но в глазах мелькнуло облегчение — с его плеч сняли часть незримой ноши.

— Коли так… благодарен буду. И жена моя тоже. Честно скажу, вы нас значительно выручите, Александра Николаевна. Я ведь всю дорогу до Питера голову ломал, где на мамку деньги сыскать. А оно вон как обернулось.

Тут принесли чай. За пирожками разговор пошёл легче. Мещерин рассказывал о Нижнем, о службе, о старшей дочери Вере, которая «командует младшими не хуже унтер-офицера», о сыне Коле, вечно разбивающем колени. Я слушала и примеряла Таню к этому шумному, тесному дому. Пять детей. Счёт каждой копейки. И всё же вполне вероятно, ей там будет хорошо. Лучше, чем у меня, ведь я вечно занята своими проектами.

Когда Аполлинарий Гаврилович засобирался, я попросила его обождать и послала Варю за Лукерьей.

Кормилица вошла, прижимая к груди спящую Таню. Глаза у Лукерьи были заплаканные, Мотя, видно, уже всё ей объяснила.

— Лукерья, — мягко сказала я, — поедешь с Танечкой в Нижний, но не сегодня. При ней и останешься, сколько нужно будет. Аполлинарий Гаврилович — человек добрый, не обидит.

Лукерья часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижала девочку. Мещерин поднялся, подошёл ближе и заглянул в личико младенца, осторожно, боясь разбудить.

— Ишь ты, — пробормотал он. — Маленькая какая, — вздохнул и тихо добавил: — Я ведь рассчитываю на доплату за то, что буду приглядывать за её наследством. Эти деньги будут кстати всей моей семье. Но лишнего не возьму. Слово даю.

Я подошла и коснулась пальцем тёплой Таниной щёчки. Девочка причмокнула во сне, не просыпаясь. В груди у меня что-то тоскливо сжалось.

— Я приеду за ребёнком, как только все бумаги будут на руках, — добавил Аполлинарий и мы распрощались.

Илья Петрович дремал, сидя в кресле, пригревшись под пледом, и Пётр негромко предложил не тревожить отца ещё четверть часа.

Мы вышли в большую гостиную, где стоял рояль.

— Тяжело вам далась эта встреча, — заметил Пётр, глядя, как я провожу ладонью по крышке инструмента.

— Пустое, — отмахнулась я. — Ей будет лучше в шумном доме, чем здесь. Я это понимаю умом. А что там у меня на сердце вовсе и неважно.

Он помолчал.

— Сыграйте что-нибудь, Александра Николаевна, — попросил он вдруг.

Я села за рояль и, чуть подумав, заиграла ноктюрн Шопена — ми-бемоль мажорный. Мелодия полилась негромко, заполняя собой пространство комнаты. Пётр устроился в кресле у окна, прикрыл глаза. Привычная жёсткость сошла с его лица, он вдруг стал казаться намного моложе и мягче.

Доиграв, сняла руки с клавиш и поняла, что тоскливая тяжесть в груди немного отпустила.

— Спасибо, — тихо произнёс Пётр, не открывая глаз.

— За что?

— За то, что рядом с вами не нужно говорить лишнего.

Я не нашлась с ответом, впрочем, он и не требовался.

Глава 5

Метель улеглась только к концу недели, оставив городу сугробы в человеческий рост и голубое, вымытое до звона небо. В такое утро мы и выехали в Рыбацкое, покуда город ещё не отряхнулся ото сна.

Перед отъездом я заглянула в детскую. Таня спала, посапывая, Лукерья дремала рядом на стуле, уронив голову на грудь. Я постояла у порога, не входя. Скоро за девочкой приедет Мещерин с бумагами, и в доме снова воцарится тишина, редко нарушаемая шумом из кухни. Почему-то эта мысль навеяла грусть… Всё же я привыкла к малышке.

Ольга тоже уехала, на день раньше дяди Михаила. Прощаясь, она сказала мне:

— Александра Николаевна, не корите себя в том, что случилось, вашей вины нет. Я знала, на что подписалась, работа у меня не самая простая и часто сопряжена с опасностями.

Я мягко сжала её тонкие кисти, не зная, как ещё выразить всю ту благодарность, которую ощущала.

— Ольга Аркадьевна, буду ждать вас просто в гости. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, какая угодно, знайте — здесь вы её найдёте всегда…

Отогнав накатившие мысли, надела шубу и вышла во двор. Отправиться за мотором лично было решением спонтанным: вдруг захотелось развеяться, сменить обстановку хотя бы на один день.

Огнеслав Степанович устроился в санях, которые повезут мотор, мы сели в другие. И тут, когда уже собрались тронуться, к нам подъехал Пётр Ильич собственной хмурой персоной.

— Бумаги по товариществу готовы, — сообщил он, прежде поздоровавшись со мной и Мотей. — Костовичу лучше прочесть их при мне, чтобы я тут же ответил на возможные вопросы.

— Алексей Митрофанович мог их привезти, — заметила я, стараясь не показать, как рада его присутствию. — Или мы могли прийти к вам в кабинет и на месте всё обсудить.

— Мог бы, и могли бы, — согласился он, ничуть не смутившись, — но я решил составить вам компанию в этом маленьком путешествии. Мне так будет спокойнее.

Мотя тихо хмыкнула в платок, задорно блеснув на меня глазами.

Дорога бежала вдоль Невы, потом свернула к заставе. Дома пошли ниже, реже, между ними потянулись пустыри с чёрными от копоти сугробами. Сильнее запахло дымом и конским навозом.

— Пётр Ильич, — повернулась я к поверенному, задумчиво глядящему в окно, — простите за вопрос…

Мужчина чуть приподнял брови в ожидании.

— А сколько вам лет? — чувствуя, как заалели щёки, всё же решилась спросить я.

— Тридцать пять, — легко ответил он. — А что? Выгляжу старше? — суровое лицо осветила кривая улыбка.

— Нет, то есть да… — замялась я. Мотя делала вид, что спит, но я знала, что она внимательно слушает наш разговор. — А когда у вас день рождения?

— Было двадцатого января, — пожал плечами Громов.

— А почему же ничего мне не сказали? — возмутилась я.

— Я не праздную, — качнул он головой и посмотрел на проплывающий мимо