Опережая время - Айлин Лин

— Прошу прощения, — прошептала я. Страшно хотелось надавать себе по щекам. Зачем полезла с расспросами? Разбередила душу человеку.

— Вам не за что извиняться, — наши взгляды снова встретились. В его тёмных глазах стояла тихая, давняя грусть. — Роды вышли сложными, и, увы, ни мать, ни ребёнка спасти не смогли.

— Примите мои искренние соболезнования, — я не знала, что ещё сказать и просто смолкла, отвернувшись к окну.

Пётр был женат… Впрочем, чего удивляться? Взрослый, состоявшийся мужчина. Надо было расспросить Илью Петровича, да вот всё никак времени не находилось и момента подходящего не подворачивалось.

Рыбацкое встретило нас заколоченными по-зимнему лавками, покосившимися заборами и церковью, у которой мёрзли на паперти две старухи в тулупах.

Я куталась в шубу и старалась не думать о том, во сколько мне обойдётся вся эта затея. Сумма выходила внушительной.

— Приехали, Александра Николаевна, — обернулся с облучка возница.

Заводик оказался длинным кирпичным сараем под ржавой железной крышей, с высокой закопчённой трубой, из которой сейчас не шло ни дымка. Во дворе валялись какие-то бочки, ржавые обода, штабель досок под снегом. Костович уже покинул свои сани и пошёл к воротам; ему навстречу вышел невысокий дед без шапки, с растрёпанной бородой, и что-то быстро говорил на ходу, активно жестикулируя.

— Пожаловали-таки! — различила я. — Идёмте, идёмте, Огнеслав Степаныч, и друзей своих зовите, у меня печурка топится.

Мы тоже вышли наружу, ветер тут же ударил в лицо, обжигая ледяным дыханием.

Пётр подхватил меня и Мотю, и повёл к крыльцу.

Внутри было немногим теплее, чем на улице, но хотя бы не дуло. Свет падал из узких высоких окон под самой крышей, ложился полосами на верстаки, на разбросанный инструмент и станки, укрытые рогожей.

В самом дальнем конце помещения, у стены, стояло то, ради чего я сюда и притащилась.

Мотор был накрыт брезентом, серым от пыли и осевшей копоти. Костович подошел к нему, ухватил край ткани и потянул.

Брезент сполз неохотно, подняв облако мелкой пыли, и я невольно чихнула, отступив на шаг и прикрыв нос ладонью.

Но свербение в носу отошло на задний план, стоило мне увидеть чудо инженерной мысли — двигатель внутреннего сгорания, опередивший своё время. Он был большой. Куда крупнее, чем я представляла. Восемь цилиндров лежали встречно, как ребра распластанного зверя; поверх них темнели рубашки водяного охлаждения, тянулись медные трубки, за долгое время потускневшие до бурого. Литой маховик был с меня ростом, даже на взгляд супертяжелый.

Всё это великолепие семь лет простояло без дела, покрываясь ржавчиной и пылью, и все же в нём чувствовалась спрятанная, задремавшая сила.

Я медленно обошла мотор кругом.

— Ну как? — спросил Костович, и в голосе его проскользнули нотки нерешительности, а вдруг его творение разочарует гостей?

— Красавец! Но я думала, он будет куда меньше.

— О не-е-ет, этот зверь внушительный, — изобретатель любовно провел ладонью по маховику, стирая пыль.

— А он заведётся?

Огнеслав Степанович задумчиво поскрёб бороду.

— Так сразу не скажу. Семь лет — срок немалый. Где заржавело, где рассохлось. Кольца, поди, прикипели. Зажигание надо перебрать. Рубашки бы вскрыть, поглядеть, не разорвало ли где морозом. Работы на месяц, а то и на два. Но кость добрая. Кость я делал на совесть.

Мой взгляд скользнул по помещению и остановился на Громове. Пётр Ильич стоял среди всего этого железа в дорогом пальто, безупречный, как всегда, и было заметно, что он чувствует себя здесь не в своей тарелке. Он привык к кабинетам и залам суда, где именно слово имело вес и цену. А тут всё решали механизмы. Я поймала себя на том, что мне нравится видеть его таким. Чуть-чуть растерянным.

— И это, по-вашему, заменит лошадь? — спросил Пётр, разглядывая мотор с недоверием городского человека.

— И не одну, — ответила я. — Дайте срок.

Костович тем временем растопил печурку пожарче, придвинул к ней три табурета, накрытых чистой рогожей, и торжественно объявил, что у него с собой чай, «настоящий, не спитой». Пётр Ильич, дождавшись, пока хозяин разольёт кипяток по разномастным кружкам, раскрыл портфель.

Настал час, которого я ждала с некоторой опаской.

— Огнеслав Степанович, — начала я, — прежде чем мы двинемся дальше, нужно уговориться о деле. О том, как оно будет устроено на бумаге.

— На бумаге, — повторил Костович, и весёлость его мгновенно притухла. — Ну-ну. Слушаю.

— Мы учредим товарищество. Вы входите в него мастерством. Я — деньгами. Всё, что мы создадим вместе, будет принадлежать товариществу.

— А мотор? — быстро спросил он.

— Мотор остаётся за вами. Товарищество возьмёт его в работу по особому условию, которое составил Пётр Ильич. Но вот ваши старые дела, Огнеслав Степанович… — я помедлила, подбирая слова, — ваши долги и тяжбы останутся при вас, и в товарищество не войдут.

Костович поставил кружку. Помолчал. Лицо у него стало замкнутым и отстранённым.

— Стало быть, вот как, — проговорил он медленно. — Дело со мной вести хотите, а грязь мою — за порогом оставить. Понимаю. Осторожная вы барышня.

— Огнеслав Степанович…

— Да нет, я не в обиде, — он дёрнул плечом, но по голосу было слышно: в обиде, и ещё какой. — Дело житейское. Кому охота чужие ямы своим золотом засыпать?

В сарае повисла тишина, только дрова потрескивали в печурке. Пётр Ильич открыл было рот, но я остановила его взглядом. Крючкотвора Костович сейчас слушать не станет.

— Огнеслав Степанович, — сказала я тихо. — Посмотрите на меня.

Он поднял глаза — хмурые, недобрые.

— Вы пятнадцать лет строили корабль. Положили на него всё: своё состояние, чужие деньги, здоровье, имя. И когда он не взлетел, ваши кредиторы забрали всё, до чего дотянулись. Так?

— Так, — глухо ответил он.

— А теперь представьте: мы строим машину. Год строим, полтора. И в тот день, когда она впервые поедет своим ходом, к воротам приходит человек с исполнительным листом по вашему старому долгу — и забирает её. — Я подалась вперёд. — Я не грязь вашу за порогом оставляю. Я вашу новую работу от вашей старой беды отгораживаю. Чтобы то, что мы сделаем, никто не смог отобрать за старые долги. Ни у вас, ни у меня. К тому же вам положено жалованье — вот с него потихоньку и начнёте