Опережая время - Айлин Лин

Щусев же вовсе не торговался, он подписал бы, кажется, и соглашение с чёртом, лишь бы пустили к чертежам.

Когда Степанида увела обоих смотреть бюро на Тринадцатой линии, я подошла к окну, поглядела, как они садятся в сани. Забавно всё-таки устроена жизнь. Я знала про этих двоих многое. Сейчас они — обыкновенные способные юноши. Всё остальное им ещё предстояло свершить, и моё дело было простое: не мешать. Ну, может быть, самую малость помочь…

После полудня приехал Мещерин.

Я знала, что он приедет, — вчера вечером он прислал записку, что бумаги по опеке получены и оформлены, — и всё равно, когда Парфён доложил о госте, внутри у меня что-то оборвалось.

Аполлинарий Гаврилович был в той же старой вычищенной шинели, но держался иначе, чем в первый визит: спокойнее, увереннее.

— Всё готово, Александра Николаевна, — заговорил он, выкладывая на стол пакет. — Определение опеки, метрика, подорожные. Поезд завтра в девять утра. Я бы и рад погостить, да место в вагоне взято, и дома ждут. Мария Фёдоровна письмо прислала, — он не удержался, улыбнулся в бородку, — со списком в полтора листа: что купить в столице, чего не забыть, как везти дитя.

— Покажите список Матрёне Ильиничне, — посоветовала я. — Она подскажет, где выгоднее всего купить и где не обманут.

Список Мария Фёдоровна составила и вправду знатный. Мещерин, смущаясь, зачитал из письма кусок: «…фланели купи непременно голубой, у нас такой не сыскать, да ниток шёлковых два мотка, да спроси у людей знающих, чем дитя присыпают, наша аптека держит одно только сомнительное…».

— Она у меня такая, — вздохнул Аполлинарий Гаврилович, бережно складывая письмо и убирая за пазуху. — Командовать любит.

Я слушала и думала, что Тане, пожалуй, повезло больше, чем можно было надеяться.

Сборы заняли остаток дня. Мотя горевала по-своему — хозяйничая. В дорогу были собраны две корзины такой основательности, будто ехать предстояло не до Нижнего, а до Иркутска: пироги, варёные яйца, банка топлёного масла, банка малинового варенья «от простуды», гора пелёнок, тёплое одеяльце. Лукерья не хотела уезжать из Петербурга, но и оставить малютку не могла, потому ходила по детской тихая, заплаканная и всё перекладывала свои и Танины вещи из стопки в стопку, будто от порядка укладки что-то зависело.

Жалованье Лукерье я выдала на полгода вперёд, отдельно на кормилицыны нужды, отдельный конверт «на первое обзаведение».

Вечером, когда всё было собрано и увязано, я пришла в детскую. Таня не спала. Лежала в колыбели, таращила тёмные глаза на огонёк лампадки и сосредоточенно, со всей серьёзностью маленького человека, пыталась одной рукой поймать другую. Я села рядом и стала смотреть.

— Как разберусь с проектами, думаю, навещу тебя, Таня, — шепнула я ей. — А может, на лето заберу погостить.

Таня, наконец-то, поймала кулак, удивилась и немедленно засунула его в рот.

— Правильно, — улыбнулась я тихо. — Никогда своего не упускай.

Я сидела возле колыбели дольше, чем собиралась. В той жизни я вот так же проводила ночи над Антоном, потом над Васькой — сто тридцать лет вперёд и столько же назад, как ни считай, всё выходит нелепица…

Я в целом любила детей. Чужих не бывает, и неважно, какие у них родители.

Утром прощались коротко: я сама так устроила, затянутые проводы никому не нужны. И всё равно в переднюю сошёл весь дом. Прасковья вынесла Лукерье на дорогу узелок со свежеиспечёнными ватрушками, Настя платочком вытирала слёзы, Дуняша, отпросившаяся с утренней лекции, долго держала Таню на руках — она у нас была по докторской части и с девочкой всегда возилась охотно — и наставляла Лукерью про воду, сквозняки и животик такими учёными словами, что Мещерин слушал с почтением, а Лукерья кивала, ничего, кажется, не понимая. Парфён распахнул двери с торжественностью, приличной, по его понятиям, отъезду княжны.

Лукерья с девочкой на руках села в возок. Мещерин долго тряс мою руку и обещал писать «по всей форме, с приложением счетов».

— Пишите и без формы, — улыбнулась я. — Как она спит, что ест, когда пойдёт. Счета счетами, Аполлинарий Гаврилович, но важное в другом.

— Понял вас, — серьёзно кивнул он. — Стало быть, два письма: одно по опеке, другое по-родственному.

Мотя сунула в возок последний свёрток. Вскоре экипаж тронулся, свернул за угол и пропал.

— Ну вот, — вздохнула Мотя и высморкалась в передник. — Проводили малютку. Как она там будет? Не обидят ли?

— Уверена, всё будет хорошо, — ответила я, заходя в дом. — Лукерья Таню в обиду точно не даст и чуть что тут же отпишет мне.

* * *

Костович вошёл в мой кабинет, сжимая под мышкой папку, сел, не дожидаясь приглашения, и с минуту молчал, барабаня пальцами по колену.

— Что решили? — уточнила я, наливая ему чай.

— Подпишу, — он благодарно кивнул, принимая чашку. — Составлено честно, придраться не к чему, хоть я и старался… Но прежде расскажу вам одну штуку, Александра Николаевна, а вы уж сами судите, пустяк это или не пустяк.

Я внимательно, выжидающе на него посмотрела.

— Есть у меня кредитор, Гольдберг, маклер с Садовой. Я ему по векселю должен ещё с восемьдесят девятого года, с «России» долг, старый, лежалый. Пять лет он меня не трогал: знает, что взять с меня нечего, ждал терпеливо, изредка напоминал. А вчера встречаю его случаем и он мне, представьте, кланяется весело и говорит: вы, Огнеслав Степанович, мне более ничего не должны. Я опешил: как так? А так, говорит: продал ваш вексель, и с хорошею премиею, теперь ваш долг — не моя забота.

— Кому продал? — неясная тревога заскребла изнутри.

— Вот! — Костович поднял палец к потолку. — Тот же вопрос и я ему задал. А он плечами жмёт: покупал поверенный, от чьего имени — не сказывал, да мне, говорит, и без надобности, деньги счётом верные… Я бы и это за пустяк почёл, мало ли чудаков вексели скупают. Да только вечером того же дня захожу я к Аверьянычу — второй мой кредитор, лавочник, я ему за железо должен остался, — а он на меня глядит и цедит: являлся, мол, человек, предлагал долг твой перекупить. Аверьяныч упёрся, не