Опережая время - Айлин Лин

Он третий год бранится, что в кабинете тесно, и гостевых не хватает для многочисленных и частых гостей. Увидит твой диван и стену со шкафом… Ох, даже представить не могу, что с ним случится!.. Кто тебе это всё устроил?

— Моё бюро, — улыбнулась я. — Чертежи мои, работа мастера Красильникова и его подмастерьев с Владимирской. Привози папеньку с маменькой. Покажу, расскажу, а пожелают — сделаем и у вас. На то оно и бюро.

— А ведь Александра Николаевна нас сейчас, кажется, ловко превратила в ходячие афишки, — прищурилась Лиза.

— В самые дорогие мои афишки, — согласилась я, и мы одновременно рассмеялись.

В кабинете, куда мы вернулись пить кофе, Маша задержалась у стола, на котором лежал лист с эскизом лечебницы. Она долго разглядывала веерные крылья.

— И это всё ты? Сама?

— С помощниками. Но задумка да, моя.

— Господи, как я тебе завидую, — негромко сказала она вдруг. — Ты вон придумала, и твой прожект будет построен, воплощён в камне… А мне так никто не позволит. Воли мне не дают… Ты знаешь, что я на Бестужевские записалась? На словесное отделение. Целая война была, но всё же моя взяла. Маменька поохала — Смольный, говорит, ты окончила, чего ещё надобно? У курсисток одни папироски да нигилисты на уме! Но смирилась… А Василий дразнится: будешь, говорит, синим чулком… Вот и вся моя победа, Саша. Слушать про словесность два раза в неделю.

— Василию простительно обзываться, — вставила Лиза с лукавством. — Он жениться собрался, у него ум за разум.

— К слову, — Маша посерьёзнела, — тебя велено звать. Свадьба на Красную горку. Билет пришлют, как водится, перед венчанием. Маменька хотела осенью, но брат упёрся: весной. Он у нас нетерпеливый… Оба семейства почтут за честь видеть графиню Оболенскую.

— Делачку, — ввернула Лиза, и мы снова рассмеялись.

— Передай Зинаиде, что я счастлива за неё, — сделав глоток чая, попросила я Марию. — Как она? На балу мне показалось…

Девушки переглянулись, и смех мигом погас.

— Кашляет, — грустно вздохнула Маша. — Мучается, бедняжка. Доктора говорят слабая грудь, советуют кумыс и жить в Италии. Тётушки шепчутся, что Василию нужна жена покрепче. А Зина… ты же её знаешь. Усмехается и говорит, что намерена жить долго, назло докторам и тётушкам.

Я слушала её, а сама думала, что слабой грудью в этом веке называли всё подряд: и бронхит, и астму, и чахотку. Палочка Коха уже открыта, двенадцать лет как, а лекарства нет и не будет ещё полвека. Стрептомицин, изониазид… слова из другой жизни. Здесь от чахотки сгорают целыми семьями.

Я вдруг с пугающей ясностью, от которой вспотели ладони, осознала: ни я, ни близкие мне люди от этой хвори не застрахованы. Мы все дышим одним воздухом, и нет у меня ни прививки, ни антибиотика, только мытьё рук и удача.

Стоп. Хватит разводить панику на ровном месте! Я посмотрела в окно, где не по-зимнему ярко светило солнце.

Итак, что я знаю? У Зины кашель и бледность кожных покровов.

А вот есть ли жар по вечерам, ночной пот? Кровохаркание? Быстро ли теряет вес? Те симптомы, что описали девочки, размыты до бесполезности. С таким же успехом это может быть застарелый бронхит от сырых комнат, или астма, или малокровие. Доктора «кашель у хрупкой барышни» привычно записали в слабогрудые. А осматривал ли её кто-нибудь всерьёз?

Значит, так. Пойду к Склифосовскому, он, как директор в Клиническом институте, подскажет, кто из докторов поможет мне разобраться в недуге Зины. И ещё я непременно должна увидеть её сама, послушать, как она дышит, расспросить о том, о чём нынешние врачи спрашивать и не думают.

— Саша, ты с нами? — окликнула меня Лиза, я перевела взор на растерянно глядевших на меня девушек.

— Маша, — сказала я. — Я хочу навестить Зинаиду, устроишь?

— Конечно, — подруга посмотрела на меня внимательно. — А зачем тебе?

— Я читала о грудных болезнях. Много и без разбору. После гибели родителей только книги отвлекали меня от грустных мыслей… В общем, одно я усвоила твёрдо: «слабая грудь» — это не всегда страшная болезнь. Чаще это всего лишь пустая фраза, которой прикрывают незнание.

— Ты сейчас говоришь, как доктор, — заметила Лиза с любопытством.

— Уметь надо, — хмыкнула я, — казаться тем, кем не являешься.

— Вот уж точно, некоторые только и кажутся, — фыркнула Маша и добавила: — Хорошо, я всё устрою. Жди записку…

Потом был обед и пироги Прасковьи.

Елизавета рассказала про Ниццу. Мария о надоевших ей ухажёрах. Посмеялись, вспомнили учёбу в Смольном… Через час девочки засобирались.

Я стояла у окна и смотрела, как их сани сворачивают за угол, и думала о двух вещах разом. Что из всего наследства прежней Саши эти две — самое ценное. И что через неделю про диван-кровать и горячую воду в ванной будут говорить во всех гостиных столицы, а там, глядишь, и заказы пойдут. Реклама, которую не купишь ни в одной газете: восторг двух княжон, рассказанный маменькам.

После обеда приехала Степанида — по четвергам она привозила с Тринадцатой недельные ведомости, но по выражению лица помощницы я сразу поняла: у неё ко мне есть отдельный разговор.

— Замучилась я, Сашенька, — призналась она.

Разложив бумаги, тяжело опустилась на стул.

— Сама погляди, на мне все заказы и работники, ещё и Московское отделение пиши-отвечай. Кручусь, как белка, а дни не резиновые. Помощница мне нужна, чтоб закупки, счета, письма присматривала, а я бы основные дела вела, не отвлекаясь на рутину.

— Ищи, — согласилась я. — Или уже есть кто на примете?

— Есть, — Степанида сложила ладони на столе. — Аграфена Тихоновна Куницына. Вдова письмоводителя из казённой палаты. Тридцати трёх лет, грамотная, знает счёт и пишет без помарок. Десять лет мужнины дела вела. После его смерти перебивается перепиской бумаг по конторам, платят гроши… Я её по рынку знаю: она тебе про всякую лавку скажет, где выгоднее всего купить, и где не обманут. Всех перекупщиков наперечёт держит, кто с гнильцой, кто честный.

— Пока слышу одни достоинства. Где подвох?

Степанида замялась — редкое зрелище.

— Беда с характером, — созналась она. — Язык у неё… прямой и острый. Намедни купчихе Сазоновой в лицо неприятное сказала, и та её с крыльца согнала… Такая вот Аграфена.

Я улыбнулась: