Опережая время - Айлин Лин

В кабинете стало тихо, я задумчиво постучала пальцем по столу.

— Сколько у вас всего долгов, Огнеслав Степанович? — спросила, наконец. — По совести, до копейки.

Он покраснел так, что было видно даже через бороду, но ответил тут же:

— Тысяч на одиннадцать наберётся, с процентами ежели. Раскидано по десятку рук: кому вексель, кому расписка, кому по счёту не плачено.

— Перечислите.

Он принялся загибать пальцы: Гольдберг — вексель; Аверьяныч — за железо; литейщику Круглову — по счетам за отливки для «России», давняя история; купцу Селиванову под расписку; какому-то Штромбергу остаток по аренде эллинга; и ещё, и ещё, вплоть до портного, которому Огнеслав Степанович, краснея, сознался, что должен с позапрошлого года. Я записывала за ним столбиком, и выходило, что долги были сплошь за дело: железо, литьё, аренда, работа. Ни карт, ни ресторанов, ни ростовщиков. Человек проедал и прогорал на одном: на своей машине.

— Список перепишите мне начисто, — протянула я ему лист, — с суммами и годами. — Постучав пальцами по столу, тихо добавила: — Кто-то ваши долги собирает в одни руки.

— Выходит, что так, — нахмурился изобретатель.

Я послала Артёма с запиской к Громову. Пока его ждали, Костович успел пообедать и даже вздремнуть.

Стоило Громову явиться, он повторил свой рассказ уже ему. Пётр выслушал молча, а когда Огнеслав Степанович смолк, уточнил день, когда Гольдберг продал вексель.

— Четыре дня назад, — с заминкой ответил Костович.

— То есть назавтра после того, как мотор привезли к вам во двор, Александра Николаевна, — поджал губы Громов.

— Может, совпадение? — без большой веры спросил Костович.

— Может, — согласился Пётр. — А теперь послушайте меня оба, и очень внимательно. Скупка долгов — вещь законная. Придраться не к чему: всякий волен покупать вексель, как берут лошадь. Но делают это с одной целью — сосредоточить все требования в одном кулаке и предъявить их разом, в день, который выберет покупатель. Порознь ваши кредиторы, Огнеслав Степанович, были стая беззубых собак: каждый ждал и надеялся. В одних руках это голодный волк. Он придёт с исполнительными листами и возьмёт всё, что найдёт за вами в тот день.

— Да что за мной брать-то⁈ — Костович развёл руками. — Голь перекатная. Инструмент да книги.

— Ещё на прошлой неделе так и было, — прищурился Пётр. — А сегодня вы без пяти минут пайщик товарищества с капиталом графини Оболенской. Понимаете теперь, что покупают? Не ваши старые долги. Вашу новую жизнь.

Костович враз побледнел.

— Бумаги, — прохрипел он севшим голосом и рванул завязки папки. — Давайте подписывать договор. Сей же час.

Подписали при двух свидетелях: Алексее Митрофановиче и Матрёне Ильиничне. Затем няня, торжественности ради, подала чай в парадных чашках.

— Ну, Александра Николаевна. Десять лет никто со мной дел вести не хотел. Вы первая. Спасибо вам за доверие, — сказал изобретатель, забирая свой экземпляр.

— Сочтёмся, Огнеслав Степанович, — отозвалась я. — Соберите мне такую машину, чтобы слава о ней гремела на всю страну.

Пока он с чувством пил чай, Пётр вполголоса объяснил мне расстановку:

— Договор помечен нынешним числом, завтра же с утра я его заявлю — и в этом наше главное преимущество. Всё, что товарищество наживёт впредь, для его кредиторов недосягаемо. Взять с Огнеслава Степановича смогут только его личное. А личное — это мотор. Будем честны, придут именно за мотором. Это единственная ценная вещь, какая числится за должником.

— Отчего же раньше за ним не шли? — Костович отставил чашку. Оказалось, чай не мешал ему слушать. — Векселя мои не первый год по рукам гуляют. Столько лет никто пальцем не тронул, а тут…

— А рассудите за них, Огнеслав Степанович, — Пётр повернулся к нему. — У одного ваша расписка на восемьсот рублей, у другого на тысячу. Что ему с ней делать? Идти в суд, платить пошлины и поверенному ради чего? Ради доли в машине, которую с торгов никто не возьмёт и которую надобно ещё где-то хранить? Оттого ваши кредиторы годами и сидели смирно: поодиночке ваш мотор был им ни к чему. Долг держали не как товар, как удавку: авось разбогатеет, тогда и спросим.

— Так что же переменилось?

— Две вещи разом. Первое — большая часть ваших долгов вскоре будет сосредоточена в одних руках, а одному человеку и тяжба, и арест уже по карману и по смыслу. А второе переменилось, когда мотор привезли на Литейный, — Пётр коротко взглянул на меня, — значит, у механизма появились покровители с деньгами. С должника, у которого пусто, взять нечего. А вот прижать людей с деньгами, которым дело дорого, — это уже расчёт: либо выкупят долги втридорога, лишь бы работать не мешали, либо дело задохнётся, не начавшись. Ему, полагаю, годится и то и другое.

— И что же нам делать? — тихо спросил Костович. Пальцы его сжали парадную чашку так, что я испугалась за целостность хрупкого фарфора.

— Потому в договоре и стоит условие: товарищество берёт двигатель внаём с правом выкупа, наёмная плата зачтена вперёд. На моторе теперь лежит наше обременение. Продать его с торгов через нашу голову нельзя: товарищество — первый кредитор в очереди. Увезти со двора тем более: он в найме, самовольный вывоз — уже уголовное дело, не долговое.

— Стало быть, не отберут? — изобретатель с нескрываемым облегчением выдохнул.

— Отобрать — нет. Испортить нам жизнь — сколько угодно, — Пётр не стал подслащать пилюлю. — Пристав с исполнительным листом, опись, сургуч на воротах сарая до разрешения спора. Работа встанет: если повезёт, на недели, если нет — на месяцы. Но это не всё. Сделку нашу попробуют оспорить, скажут, заключена во вред кредиторам, нарочно, чтобы увести имущество из-под взыскания. Оттого я и тороплюсь с датами: мы подпишемся и заявимся прежде, чем нам предъявят хоть один долг. Это наш щит. Впрочем, по нему будут бить со всей силы. Готовьтесь к тому, что тихо не будет.

Помолчали, каждого из нас одолевали мрачные мысли.

— Я хочу знать, кто такой ушлый… то есть, — я осеклась, подбирая подходящее определение, — кто столь предприимчивый?

— Можно и «ушлый», — отозвался Пётр, едва заметно улыбнувшись. — По существу верно.