Опережая время - Айлин Лин

— Александра Николаевна, вы позволите мне похитить вашу подругу на четверть часа?

— Да, конечно, Николай Васильевич, — кивнула я. — Зина, я буду ждать тебя здесь, — я мягко улыбнулась немного испуганной девушке. — Помни, ты не одна, я рядом, ничего не бойся.

Склифосовский увёл Зину в смотровую, а я, сцепив пальцы в замок, осталась ждать их в кабинете.

Глава 9

Из-за двери смотровой доносились голоса: густой бас Склифосовского и второй, незнакомый, повыше. Слов было не разобрать. Я сидела на жёстком стуле для посетителей и разглядывала кабинет: шкаф с журналами наблюдений да горшок с геранью на подоконнике, которую кто-то исправно поливал. По Кирочной, громко грохоча, проехала подвода.

Мой подарок уже укатили куда-то вглубь института. Забирая столик, служитель обращался с ним бережнее, чем иной санитар с больным.

Я долго думала, какой из ныне существующих материалов подойдёт для столешницы, и крашеное железо отмела сразу — оно ржавеет, а краска под кипятком и карболкой облупится за месяц. Стекло бьётся, как и фаянс с фарфором. Эмалированное железо было бы идеально, но нормальной медицинской эмали здесь пока не делают, а везти из-за границы долго и дорого. И был ещё один вариант, о котором я думала дольше всего. Нержавейка. Но пока её не существовало: без хрома и нормальных печей, без металлургии двадцатого века её не сваришь, даже знай я формулу наизусть. Поэтому выбор пал на мрамор. Да, кислоты он не любит, останутся матовые пятна, но ведь кислотой хирург по столу лить не станет, а всё остальное: кипяток, карболку, спирт и годы использования — камень выдержит лучше дерева и стекла.

Четверть часа, обещанная Склифосовским, растянулась на все сорок минут. Наконец, дверь отворилась, и в кабинет вошли трое: сам Николай Васильевич, Зина, с пятнами румянца на щеках, и худощавый господин лет сорока в застёгнутом на все пуговицы сюртуке.

— Александра Николаевна, рекомендую: Аркадий Матвеевич Верещагин, приват-доцент, по грудным болезням первый человек в институте, — представил его Склифосовский. — Я его выдернул прямо с обхода, так что не обессудьте, если он будет краток.

Верещагин поклонился и сел на стул, не дожидаясь приглашения. Зина устроилась на соседнем с моим, я взяла её ладонь в свою и крепко сжала. Пальцы у неё были ледяные.

— Говорите как есть, Аркадий Матвеевич, — попросила Зина сама. — Я не барышня кисейная, в обморок не упаду.

— Извольте, — Верещагин сцепил пальцы на колене. — Я выслушал вас внимательно, с обеих сторон. Хрипы есть. Свистящие, разбросаны по всему полю, больше в нижних отделах. А теперь главное: верхушки у вас чистые. Чахотка почти всегда начинается сверху, там я не нашёл ничего. Лихорадочного вида у вас нет, румянец ваш от волнения, не от жара. Исхудание сомнительное.

— То есть это не она? — Зина подалась вперёд, глаза её сверкнули безумной надеждой.

— Я сказал бы, что картина больше похожа на застарелый катар бронхов. Им страдает половина Петербурга. Ваш рассказ про спальню окнами на реку это подтверждает. Но обещать я не стану, — он поднял ладонь, останавливая Зинину улыбку. — Сулить наперёд — ремесло гадалок Я возьму вашу мокроту, окрашу по способу Коха и посмотрю под микроскопом. Ответ дам дня через три, возможно, четыре.

Зина медленно выдохнула, было заметно, как она с трудом удерживает в себе радость.

— А до ответа? — спросила я. — Что ей делать эти три дня?

— Первое: вон из той спальни. Немедля, сегодня же! — Верещагин ответил тут же, похоже, ждал этого вопроса. — Комнату взять сухую, тёплую. Второе: проветривать всякий день, хоть в мороз. Третье: гулять не меньше часа. Не по лавкам, а по паркам, неторопливым шагом, горло прикрывать, ртом на морозе не дышать. Кормиться сытно. Пить тёплое молоко, не обязательно кумыс, который сложно достать в зимнюю пору, — добавил он, едва заметно улыбнувшись.

Верещагин поднялся.

— Мокроту соберёте завтра утром, натощак. Склянку вам сейчас выдадут. Пришлёте с человеком сюда, на моё имя.

Он поклонился и вышел, на ходу вынимая из кармана часы.

— Ну вот, — Склифосовский упёрся ладонями в стол. — Аркадий Матвеевич — человек резкий, зато честный. Если он говорит «похоже на катар», это дорогого стоит.

— Спасибо вам, Николай Васильевич, — вздохнула я. — За то, что приняли без очереди, и за Верещагина.

— Будет вам, Александра Николаевна, — он усмехнулся в бороду и кивнул на дверь, за которой не так давно скрылся мой подарок. — Если вас не затруднит, я бы позже обсудил с вами большой заказ на такие вот дивные столики…

В санях Зина долго молчала, глядя на проплывающие мимо дома. Склянку с притёртой пробкой она держала обеими руками.

— Три дня, — произнесла она наконец. — Знаешь, Саша, я пять лет живу с этим страхом… неопределённости. А тут три дня, и будет ответ. Я приму любой. — Она повернулась ко мне, глаза её смотрели с грустью и покорностью судьбе. — Потому что знать, а не гадать, будет для меня куда приемлемее. Можно сказать, лекарство для моих расшатанных нервов.

— Я тебя понимаю, сама такая, тоже не люблю неопределённость… Зина, послушай Верещагина и смени комнату сегодня же. И вот ещё что, — я помолчала, подбирая слова, — пригласи-ка ты меня к себе в гости. Хочу поглядеть, откуда тянет сырость, может, смогу предложить толковое решение… Иней по углам зимой бывает?

— Вроде да. Обои у окна отстали, — Зина наморщила лоб, припоминая. — И зеркало в простенке к утру запотевает. Слуги без конца его протирают.

Да уж, легче вытереть зеркало, чем позвать мастера и избавиться от сырости насовсем. Знакомый подход, и, чего уж там, он куда дешевле.

— Значит, сырость не от реки одной, — я прикинула в уме. — Где-то мокнет стена. Найду за один осмотр, а мастера починят за неделю. Печь в твоей комнате, поди, тоже кладена при Екатерине?

— Ты и в печах смыслишь? — скептически приподняла правую бровь Зина, заставив меня рассмеяться.

— Я знаю людей, которые смыслят. Этого довольно.

— Точно делачка! — она произнесла это слово с удовольствием, покатала на языке. — Лидия думала обидеть, а вышло звание. — Помолчала и добавила другим тоном: — Василию я пока не скажу. Вот придёт ответ,