Опережая время - Айлин Лин

Сани свернули на Литейный. У булочной на углу мальчишка сбивал сосульки с вывески, и приказчик ругал его из дверей, не выходя на мороз.

— Договорились, — кивнула я.

После обеда я приехала на Тринадцатую, где меня ждала Куницына. Аграфена Тихоновна оказалась невысокой женщиной с прямой спиной и обветренным лицом. Пальто на ней было старое, перелицованное, но вычищенное до последней ворсинки; штопаные перчатки в тон. Войдя, она поклонилась мне без угодливости, села на предложенный стул и сложила руки на коленях.

— Степанида Кузьминична немного о вас рассказала, и услышанное мне понравилось, — начала я. — Скажите, вы действительно десять лет вели дела мужа?

— Одиннадцать, — поправила Куницына. — Гаврила Саввич был письмоводителем в казённой палате, и дома на бумаги смотреть не мог. Я вела приход и расход, переписку с домохозяином, тяжбу с артельщиком за попорченную мебель. Тяжбу выиграла.

— А у Сазоновой отчего не прижились?

— Оттого что купчиха Сазонова торгует гнилой пенькой и желает, чтобы об этом молчали. Я при покупателе сказала, что товар лежалый. Вот она меня и согнала с крыльца.

Степанида за её спиной сделала страдальческое лицо. Я спрятала улыбку.

— Вы полчаса, по словам Степаниды Кузьминичны, просидели над нашими закупочными книгами, пока меня ждали. Что же вы там нашли?

Женщина помолчала, а после скороговоркой протараторила:

— Свечи стеариновые для бюро берутся в лавке на Среднем по тридцать две копейки за фунт. Знайте, что на складе Жукова за Калашниковским те же свечи, того же завода, идут по двадцать четыре, если брать от пуда. Бюро жжёт свечей много, за год набежит рублей семьдесят разницы, а то и все девяносто. Второе: бумага. Чертёжную бумагу вам возят от Крылова малыми партиями, и всякий раз с доставкой. Доставка съедает всю скидку. Заказывать надобно вперёд, на два месяца, и склад под неё у вас есть, я видела, сени на Тринадцатой пустуют наполовину.

Она договорила и замолчала. Ни извинений за прямоту, ни вопросительного взгляда. Сидела и ждала, что я решу.

— Жалованье тридцать пять рублей на первые три месяца, — уже не сдерживаясь, улыбнулась я. — Дальше по работе. Закупки, переписка, счета под началом Степаниды Кузьминичны. Подписываете обязательство о неразглашении: всё, что увидите в бюро, остаётся в бюро.

— Когда приступать?

— Завтра. И, Аграфена Тихоновна… Со мной и со Степанидой Кузьминичной общайтесь как сегодня. А вот с заказчиками извольте выбирать слова повежливее.

— Это я разумею, — Куницына встала и оправила юбку. — Своим правда, чужим учтивость. Так и покойный муж говаривал.

Пётр приехал в восьмом часу вечера, когда Настя уже зажгла лампы по всему дому. Вошёл в кабинет и, прежде чем сесть, вынул из портфеля тонкую папку.

— Есть новые сведения, Александра Николаевна. Докладываю.

Мотя внесла чай, поставила поднос и удалилась, оставив дверь в коридор приоткрытой на ширину ладони. Няня и не думала нарушать приличия.

— Начну с Сычёва, — Пётр раскрыл папку. — Игнатий Фомич существует и вправду потомственный почётный гражданин. Живёт на Лиговке, вдвоём с незамужней сестрой, дом свой, но скромный. За ним записана лавка колониальных товаров, и вот тут первая занятная подробность: лавка три года стоит с закрытыми ставнями. Патент выбирается исправно, торговли нет никакой. Прислуги не держит, по клубам не ходит, в карты не играет. Соседи говорят, тихий, богомольный, по средам ездит на Охту к зятю.

— И этот богомольный человек с неработающим делом выложил девять тысяч за чужие векселя? Сильно сомневаюсь, — покачала головой я.

— Ваше сомнение верно. Выложил не он, — Пётр перевернул лист. — Скупкой занимались два биржевых маклера, порознь, каждый по своему кругу кредиторов. Обоим платили щедро, с премией за молчание… Но один из них оказался сговорчивее: за вознаграждение он вспомнил, в каких бумагах получал расчёт. Часть суммы прошла билетами Лионского кредита. Бумаги на предъявителя.

У меня по спине пробежал противный холодок. Лионский кредит. Именно в эти билеты Горчаков перевёл деньги для Софьи. Именно эти бумаги исчезли из купе вместе с саквояжами, и с той ночи их никто не видел. Выходит, Зуев не залёг на дно, а вкладывает добычу в осаду моего двора, и вся эта возня с приставом куплена на деньги убитой женщины.

— Александра Николаевна.

Я подняла глаза. Пётр смотрел на меня внимательно, и по этому взгляду я поняла, что ход моих мыслей он вполне проследил.

— Я подумал о том же, о чём вы сейчас, — кивнул он. — В ту же минуту. И потому потратил время на дополнительную проверку. Билеты, которыми расплачивались с маклером, свежего выпуска, приобретены в декабре через банкирскую контору на Невском, законным порядком, с записью в книгах. Серии другие. К бумагам покойной княгини они отношения не имеют.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, — он выдержал паузу. — Это не те краденые деньги, Александра Николаевна… И тут начинается самое интересное.

Я налила ему чаю, чтобы занять руки.

— Сговорчивый маклер вспомнил и кое-что ещё, — продолжал Пётр. — Поручения на скупку он получал не от Сычёва. Тот только подписывал, что велено. Записки с указаниями, у кого и что покупать, приносил посыльный из конторы на Большой Морской. Контора называется «Р. Ф. Клейст и Ко».

— Клейст и Ко? Впервые слышу, — удивилась я.

— О, это почтенное заведение, — Громов, сделав глоток чая, откинулся на спинку кресла. — Патентно-комиссионная контора. Оформляет иностранцам привилегии на изобретения в России, и иногда русским за границей. Переводы описаний, торговые представительства, взыскания по договорам с заграничными домами. Существует лет двенадцать, репутация чистейшая, ни одной проигранной тяжбы. Хозяин, Роберт Фёдорович Клейст, ревельский немец, зиму живёт здесь, летом разъезжает: Рига, Берлин, Париж. Принят в коммерческом собрании, жертвует на лютеранский приют. Я навёл справки со всей осторожностью: за самим Клейстом нет ничего. Ни долгов, ни личного интереса к вам.

— Тогда зачем ему я? — моё недоумение всё росло.

— Незачем. Мы ошиблись, целью являетесь не вы, — Пётр резко подался вперёд. — Конторы вроде клейстовской своих денег просто так не тратят никогда. Они выступают, так сказать, руками, то есть исполняют поручения доверителей. Кто-то обратился к Клейсту, чтобы он собрал долги Костовича в один кулак, поставил ему Сычёва для вывески, Аренского для суда, и