Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

«Ты единственная среди них, кто достоин», — сказал Эвандер.

И в этом он был прав.

— Одна простая правда, — произнес Седрик, и его голос звучал густо. — Если ты не веришь больше ничему в этом мире, Элирия Лайтбрейкер, поверь тому, что я скажу дальше.

Глаза Элирии расширились при значении этих слов.

— Ты единственная, кому я доверил бы это сделать.

И тогда она улыбнулась — ярко, сияюще, краска расцвела на ее фарфоровых щеках, и Седрик мог бы поклясться, что его сердце пропустило несколько ударов. Золотая нить между ними замерцала, запечатывая трещины в душе Седрика, и он знал без всяких сомнений: что-то сместилось — выковалось навечно — между ними.

— Что ж, ладно, — сказала она, шагая к двери в конце коридора. — Давай закончим это.

Воздух был морозным и свежим. Седрик вскинул голову, впитывая бескрайнюю ночь. Никакое северное сияние не озаряло им путь. Лишь тысяча алмазов, рассыпанных по океану чернильной тьмы.

Земля под ногами вспыхнула — словно звездный свет сверху собрали и вплели в грунт, создавая светящуюся тропу. Она не петляла, не извивалась. Она шла прямо вперед, ведя их к подножию крутого амфитеатра. Каменная чаша, окруженная со всех сторон крутыми ступенями и рядами пустых скамей — словно толпа призраков ждала возможности посмотреть за финальным испытанием.

Испытание Согласия.

В самом центре чаши высился знакомый силуэт, окутанный в белое. Седрик положил ладонь на поясницу Элирии, пока они спускались по ступеням, и с каждым шагом чувство неизбежности все тяжелее оседало на плечах.

Не раз Седрик сжимал пальцы на талии Элирии, будто намереваясь удержать ее от падения. Она фыркала — ее явно раздражало, что он считает ее способной потерять равновесие на обычных ступенях. Она зашла так далеко, что высвободила крылья, расправив их, точно желая доказать свою правоту. Она умеет летать. Ей не нужна помощь, чтобы просто шагать.

Ее реакция вызвала у Седрика тихий смешок, но руку он не убрал. Равновесие было наименьшей из его причин.

Он слишком привык к ощущению ее руки в своей, к тому, как ее прикосновение приземляло его, приковывало к реальности. Она успокоила огонь в его груди, позволила свету там расцвести. Ему требовалось касаться ее. Требовалось ощущать пульс ее крови и магию под кожей, где каждый удар напоминал:

Она настоящая.

Все это наяву.

Мы в финале, и мы выберемся отсюда.

Сама чаша оказалась чистой и пустой, если не считать одинокого пьедестала в центре и облаченной в белое небожительницы подле него.

Одеяния Аурелии были затянуты, капюшон скрывал волосы, хотя лицо оставалось открытым. Затылок Седрика обдало покалыванием при виде подушки, лежавшей на пьедестале. Стеганая, сотворенная из бархата глубочайшего красного цвета, с сияющим самоцветом в центре каждой утяжки. На таких подушках полагается держать нечто драгоценное. Нечто царственное. Нечто королевское.

Но никакой короны на ней не было.

Лишь серебряный кинжал с замысловатой резьбой, высеченной на остром лезвии. Узоры вились вверх по рукояти, где в центре набалдашника был вправлен сверкающий рубин.

Аурелия приковала свой звездный взгляд к Седрику, когда они с Элирией подошли ближе, и это покалывание превратилось в дрожь, проползшую по спине. Рядом с ним Элирия напряглась: ее рука искала его ладонь, а пальцы сжались, едва нащупав его. Она плотно прижала крылья к спине, когда они вдвоем замерли перед небожительницей.

Они затаили дыхание, когда Аурелия заговорила; многослойное эхо ее голоса разлилось в открытом воздухе:

— Вы прекрасно справились, мои чемпионы. Настолько хорошо, что добрались так далеко. Истинное чудо, превосходящее мои самые дикие надежды — видеть вас здесь передо мной сегодня.

Элирия переступила с ноги на ногу, и тревога, пробившаяся сквозь ее привычную стойкость, лишь заставила Седрика нервничать еще сильнее.

— Вы сражались, вы учились, вы явили и силу, и милосердие. Но главное — вы сделали это вместе. Сквозь тьму и сомнения, огонь и тень, жизнь и смерть вы выковали истинные узы — из тех, что трудно сотворить, да, но и переломить не менее трудно. Испытанные в огне доверия, скрепленные чем-то более глубоким, чем амбиции. И вы вышли оттуда — оба чемпионы, оба победители.

Голос Аурелии отдавался от пустых каменных скамей амфитеатра, и Седрик подавил чувство, что все это куда больше смахивает на представление, чем на испытание.

— А корона? — спросил он, пока тугой узел скручивал внутренности.

— Корона ждет, — проговорила она, и ее полные звезд глаза остекленели. — И хотя эти узы доверия привели вас сюда, хотя вы довели друг друга до этой точки…

В ее голосе проскользнула отчетливая печаль, и кровь Седрика застыла, когда туманный взгляд богини упал на кинжал на пьедестале.

— …лишь один уйдет с наградой, которую вы ищете. С крупицей силы более великой, чем способен постичь любой смертный разум.

Элирия замерла, все следы ее нервного ерзанья испарились от слов небожительницы:

— Что это значит?

Прошло несколько мгновений, прежде чем Аурелия ответила:

— Носить корону — значит нести тяжесть ее прошлого. Каждую нарушенную клятву, каждое благое намерение, обернувшееся злом, каждого павшего соратника… каждую погребенную с ними скорбь. Правителей творят не короны и титулы — они куются в испытании жертвенности. Те, кто не готов сгореть, не достойны трона.

Седрик безучастно уставился на небожительницу:

— Жертва, — повторил он.

— Кто вообще говорил о правлении? — Голос Элирии прозвучал остро, режуще. — К черту трон! К черту твою корону! Она нужна нам только как ключ, чтобы выбраться отсюда!

Аурелия не соизволила обратить внимание на ее протесты. Небожительница не остановилась, не запнулась, продолжая:

— Корону нельзя завоевать одной лишь силой, волей или магией. Здесь ждет финальная проверка Испытаний и уз, которые вы выковали. Ибо притязания одного должны быть отложены, а жизнь — добровольно отдана ради другого. — Она сделала паузу. — Именно здесь все остальные потерпели неудачу.

— Жизнь за жизнь. — Разум Седрика закружился в панической круговерти, недавние слова Эвандера пронеслись в голове точно осколки стекла. Неудивительно, что Варит Мальхиор потерпел поражение. Они с Эвандером, возможно, и добрались до этого места, слышали эти же слова, но думать, будто то, что было между ними, могло сойти за истинные узы, казалось абсурдом. Седрику стало интересно: пришли ли они к своему гнусному перемирию еще до того, как встали здесь, или темные обещания Мальхиора появились лишь после того, как тот понял, что не сможет забрать корону? Впрочем, в конечном счете это не имело значения.

— Жизнь ради всей жизни, — поправила Аурелия. — Один должен довериться настолько, чтобы отдать, а другой