Анархия - Мари Маккей

воспоминания о диком безумии на протяжении кто знает скольких лет. Но Умбра, отчаянно нуждаясь в информации, использовал ее запах — запах, связанный со столькими страданиями, — чтобы разбудить меня.

Я не знаю, сколько времени до этого я пробыл в Убежищах, но после его ухода я получил новую жизнь.

Второй шанс.

И вместе с ним я попросился на тот этаж Убежищ, который дал мне шанс на свободу.

Я попросился в «Анархию».

Я открыл рот, чтобы заговорить, но Умбра произнес слова, которые собирался сказать я.

— Меня бы здесь не было без тебя. — Он похлопал меня по плечу. — Никого из нас.

Я уставился на него, нахмурившись, пытаясь понять, что он мог иметь в виду.

— Без информации, которую ты нам дал, мы были бы мертвы, а она была бы… — Он замолчал, его взгляд задержался на Шаттер, и на мгновение его пересекла тень.

Я так мало помню из того разговора.

Только запах яда. Безумие. То, как разговор с ним вернул меня в место, которое было еще хуже, чем Убежища: к белым стенам и мерцающему свету центра, куда альфы приходили умирать. Становиться животными. Место, в котором я выжил только потому, что ученый заинтересовался мной и тем, как мои глаза могут повлиять на проводимые эксперименты.

Я сделал вдох, стараясь не позволить этому потопить меня, и поймал золотистый взгляд Кресцент, смотрящей на меня с сиденья фургона, словно она почувствовала мое напряжение.

Я снова посмотрел на Умбру, который тоже пережил одну из таких историй. Я протянул руку.

— Мы в расчете?

Напряжение в связи стаи медленно спадало по мере того, как фургон мчался по шоссе.

Но не до конца.

Я заметил, что Син то и дело бросает взгляды в заднее стекло, словно ожидая, что сейчас взвоют сирены, чтобы затащить нас обратно.

Карма держал Кресцент на сгибе руки. Она все еще была в шоке, но иногда терлась носом о его подбородок, и он еще больше успокоился в связи. Фантом был по другую сторону от нее, а я сидел на заднем ряду сидений вместе с Сином.

Я говорил себе, что должен продержаться, пока мы не окажемся в безопасности, но теперь, когда мы неслись прочь от тюрьмы, я все еще не мог убрать руку с бока, периодически надавливая на раны, чтобы убедиться, что остаюсь в сознании.

По крайней мере, повязки были надежно закреплены, и сиденья фургона больше не пропитывались кровью.

Время начало вести себя немного странно, мир периодически размывался, а разговор вокруг меня перескакивал с темы на тему, словно я упускал целые куски.

В какой-то момент я почувствовал тепло и поднял глаза, сфокусировав взгляд на руке, лежащей на моем плече. Син придерживал меня. Кажется, он что-то сказал.

— Я в порядке… — Мои слова прозвучали слабее, чем я ожидал.

— Хочешь отдохнуть…?

Я покачал головой, хотя когда я моргнул, то уже опирался на него. Его рука легла мне на плечи, чтобы поддержать.

Отсюда я мог видеть ряды сидений передо мной.

— У меня может быть… — донесся голос Шаттер. Она перегнулась через сиденье и рылась в своем рюкзаке. Я смотрел, как на пол фургона высыпался пенал. — Ох… черт, — пробормотала она, взглянув на Даска. — У нас даже нет закусок. Я же говорила, что нам нужно было взять больше…

— Они сказали, что это срочно, — фыркнул Даск с водительского сиденья.

— Все в порядке, — сказал Рэнсом. — Мы доберемся до безопасного места, а потом разберемся с едой и одеждой.

— Я взяла запасные… — Я услышал шорох и звук расстегивающейся молнии, а затем Шаттер перегнулась через свое сиденье, чтобы вложить пенал в руки Кресцент, как будто это было самым обычным делом.

И откуда мне было знать? Я никогда не был частью приличного общества.

Кресцент долго смотрела на него, и я видел, как в ее глазах мелькнуло беспокойство, словно она не знала, что с ним делать. Но прежде чем кто-либо успел вмешаться, она расслабилась, и улыбка озарила ее лицо, когда она расстегнула его. Она передала пригоршню карандашей и ручек очень удивленной Шаттер, прежде чем покопаться в кармане.

Син фыркнул, когда мы наблюдали, как она запихивает свою тяжелую связку ключей в пенал и с силой застегивает молнию. Я был удивлен, что ей удалось пройти через весь этот процесс и не лишиться их при конфискации, но, по-видимому, присутствие двух омег заставило забыть о любых протоколах.

— Тебе нужен один? — спросила Шаттер, заглядывая на Сина, который сидел рядом со мной на заднем ряду. — У меня есть запасные.

— Я в порядке, но спасибо, — сказал он. Он снова начал с тревогой смотреть в заднее окно, но я поймал на его лице, как мне показалось, довольную улыбку.

Он всегда сопротивлялся слишком очевидной ассоциации с титулом «омега» в «Анархии». Возможно, потому, что всегда знал, что это неправильно, а может быть, это был вопрос выживания, но мне было интересно, не станет ли он менее категоричным в этом вопросе здесь, на воле.

— Они могут сделать вам документы и все такое, — говорила Шаттер. — Они в этом мастера.

Я заставил себя сосредоточиться на этом.

— Где бы мы ни оказались, это должно быть как можно дальше от Института, — сказал я.

— Уже занимаемся этим, — сказал Рэнсом, сидевший рядом с ней.

— Знаем мы это все, — добавил Даск. — Они хотели нас убить, убить за то, что мы знали. Мы эксперты в том, как держаться подальше от Института.

Умбра, сидевший на переднем пассажирском сиденье, кивнул, его глаза встретились с моими в зеркале заднего вида.

— Занимались этим годами.

Эта стая была жестом отчаяния — последней ниточкой, связывающей нас с внешним миром, помимо Кресцент, — но, возможно, они были именно тем, что нам нужно. Они знали, что значит быть использованными Институтом, а затем выброшенными.

Те эксперименты, которые преследовали меня, были одной историей, «Анархия» — другой, но теперь я был готов к следующей.

То тепло, которое я видел исходящим от Умбры — альфы, который остался невероятно цельным несмотря на все, через что прошел, — это была и моя следующая история тоже.

ФАНТОМ

Самым странным была тишина.

Это была тишина, о которой я забыл. Даже в фургоне я чувствовал ее, как снежное покрывало, словно отсутствие чего-то само по себе было присутствием.

Только сейчас я понял, что бесконечный вой и крики, звуки страдания других таких же существ, как я, были мелкими царапинами, постоянно бередящими рану, которая была у меня так долго, что я даже не подозревал о ее существовании.

И все