Чертовски Дикий - Ленор Роузвуд

Но это сделает только хуже для Айви.

Чайник перестает свистеть. На кухне повисает тишина. Затем шаги. Медленные. Размеренные. Возвращаются к нам.

Валек появляется с дымящейся кружкой. Я ничего не смыслю в чае. Это может быть любой сорт. Но по запаху я понимаю, что это тот самый, к которому Чума никому не позволяет прикасаться. Может, Чума сам решит эту проблему для нас.

Валек устраивается в кресле напротив нас. Закидывает ногу на ногу. Потягивает чай с видом монарха на приеме.

— Прекрасное утро, — говорит он.

Никто из нас не отвечает.

— Хотя, полагаю, им трудно наслаждаться, когда вы о ком-то беспокоитесь, — добавляет Валек.

Моя кровь превращается в лед. Тейн рядом со мной совершенно замирает.

— Беспокоимся? — голос Тейна тщательно нейтрален.

— Ммм, — Валек делает еще один глоток. — Язык тела весьма красноречив. Призрак часами меряет шаги. Ты постоянно проверяешь телефон. Запах тревоги просто подавляющий.

Я ничего не показываю жестами. Не двигаюсь. Но я уверен, что Тейн чувствует, о чем я думаю, по напряжению, исходящему от моего тела.

Он знает.

— Мы в порядке, — говорит Тейн.

— Конечно, — улыбка Валека становится острее. — Хотя я очень надеюсь, что тот, о ком вы беспокоитесь, в безопасности. Сейчас опасные времена для того, чтобы быть... одной.

Угроза неуловима. Завернута в заботу. Но безошибочна.

Он знает об Айви.

Может, не всё. Но достаточно.

У меня начинает сужаться зрение. По краям ползет красная пелена. Желание прыгнуть через комнату и сомкнуть руки на его горле почти непреодолимо. Я заставляю себя дышать медленнее. Вдох через нос. Выдох через рот. Или челюсти. Или как там, блять, называется мое изуродованное лицо. Я считаю до десяти. Считаю до двадцати.

Айви в безопасности.

Виски и Чума защитят её.

Она за много миль отсюда.

— Что ж, — говорит Валек, ставя пустую кружку. — Не буду вам мешать отдыхать. Завтра новый день.

Он встает. Потягивается, как кот. Сплошная ленивая грация и спрятанные когти.

— Спасибо за гостеприимство, — добавляет он.

Он направляется к лестнице. Останавливается у подножия, словно собирается сказать что-то еще. Затем, кажется, передумывает. И поднимается по лестнице без единого слова.

Хотел бы я, чтобы он просто сказал то, что собирался. Не люблю не знать, что происходит в его голове.

Нечитаемый альфа. Закрытая книга. Запертая и опечатанная. Книга, которой мне, возможно, придется вырвать корешок.

Глава 47

АЙВИ

Неоновая вывеска закусочной мерцает так, словно переживает экзистенциальный кризис, заливая все тошнотворно-розовым светом, из-за которого Чума выглядит так, будто собирается совершить убийство. Что, честно говоря, является его стандартным выражением лица всякий раз, когда Виски открывает рот.

— Ты серьезно льешь кетчуп и горчицу на яйца? — в голосе Чумы сквозит такое презрение, которое обычно приберегают для военных преступлений. — Это варварство.

Виски ухмыляется с набитым ртом, нарочно выдавливая на тарелку еще больше кетчупа.

— Это охуенно вкусно, вот что это такое. Тебе стоит попробовать хоть немного пожить, Ледяной Принц.

— Я лучше умру.

— Это можно устроить.

Я делаю глоток кофе — черного, горького, идеального — и наблюдаю за ними поверх края кружки. Мы здесь всего пятнадцать минут, а они уже успели поспорить о том, как правильно сидеть в кабинке (Чума настаивал на том, чтобы сидеть лицом к двери, Виски хотел место в углу), о том, должны ли картофельные оладьи быть хрустящими или мягкими (очередной философский раскол), а теперь вот великие дебаты о кетчупе.

И знаете, что самое странное? Я начинаю думать, что это их версия прелюдии.

— Вы двое не могли бы немного убавить сексуальное напряжение? — говорю я, отрезая кусочек вафли. — Бедная официантка выглядит травмированной.

Виски давится апельсиновым соком. Чума замирает так неподвижно, что я задаюсь вопросом, не перестал ли он дышать вообще.

— Между нами нет сексуального напряжения, — произносит Чума; каждое слово выверено и отчеканено, словно он обезвреживает бомбу.

— Ага-ага, — тяну я, наблюдая, как сжимается челюсть Чумы, когда колено Виски задевает его под столом. — Именно поэтому ты уже трижды упомянул, что Виски слишком громко жует.

— Он действительно слишком громко жует.

— И именно поэтому Виски продолжает «случайно» касаться твоей руки, когда тянется за солью.

— Соль на его стороне стола.

— На самом деле нет.

Виски теперь ухмыляется — той самой говнючей ухмылкой, за которую ему, вероятно, в равной степени и дают, и бьют по лицу.

— Оу, так ты замечаешь, когда я к тебе прикасаюсь?

— Я замечаю, когда ты вторгаешься в мое личное пространство, как ебаный золотистый ретривер, не знающий личных границ, — огрызается Чума, но по его шее ползет румянец, не имеющий ничего общего с сомнительной системой отопления закусочной.

Боже, они такие утомительные. И в чем-то очаровательные. В своем дисфункциональном, «вероятно-скоро-убьют-друг-друга» стиле.

Официантка, Бетти, подливает мне кофе без просьбы. У нее есть тот самый особый навык, присущий всем официанткам в дайнерах: знать, когда появиться, а когда испариться. Прямо сейчас она определенно выбирает испариться.

— Итак, — говорю я, накалывая кусочек вафли, — как долго вы двое уже танцуете этот танец?

— Какой танец? — спрашивают они в один голос, а затем злобно смотрят друг на друга, словно это вина другого, что они так синхронны.

— Тот, где вы притворяетесь, что ненавидите друг друга, пока пожираете друг друга глазами через стол.

Чума издает звук, будто его душат. Виски просто смеется, громко и искренне восхищенно.

— Ты мне нравишься, — говорит Виски, указывая на меня вилкой. — Рубишь правду-матку.

— Я жила в технических туннелях и медленно дичала. У меня нет сил на всякую чушь, — я откусываю еще кусок вафли, наслаждаясь тем, как сироп собирается в маленьких квадратиках. — К тому же, после прошлой ночи, думаю, мы прошли ту стадию, когда можно притворяться, что здесь ничего не происходит.

Напоминание о прошлой ночи что-то меняет в воздухе между нами. Тщательно поддерживаемое самообладание Чумы дает легкую трещину, его светлые глаза темнеют, когда он переводит взгляд на Виски, а затем на меня. Виски ерзает на сиденье, и я замечаю, как меняется его дыхание, буквально на секунду.

Да. Стадию притворства мы точно прошли.

— Прошлая ночь была... — начинает Чума.

— Если ты еще раз скажешь «простой реакцией на запах течки омеги», я проткну тебя этой вилкой, — перебиваю я, поднимая упомянутую вилку для убедительности.

— Я собирался сказать «сложной».

— С тобой всё сложно, — Виски откидывается на спинку сиденья, вытянув одну руку по спинке. Его пальцы находятся дюймах в трех от плеча Чумы. Чума