Чертовски Дикий - Ленор Роузвуд

С его стороны снова начинается печатание и стирание. Дольше, чем когда-либо. А затем... реакция-сердечко на мое сообщение.

Он быстро меняет её на «палец вверх», словно испугавшись, что сердечко — это слишком. Затем убирает и его, и пропадает на целую вечность, прежде чем пройти через еще одну непрерывную минуту печатания и стирания, после чего я решаю снова прийти на помощь.

Он замирает еще на минуту или две.

Ага.

Теперь в моей груди настоящий торнадо из бабочек.

Я бросаю взгляд на две спящие фигуры рядом со мной. Лицо Виски безмятежно во сне; вся его маниакальная энергия, которая его определяет, временно в состоянии покоя. Челюсть Чумы напряжена даже в бессознательном состоянии, словно он скрипит зубами из-за каких-то снов, которые его преследуют.

Блять. Не стоило добавлять это уточнение. Инстинкты защитника Призрака уже в режиме повышенной боевой готовности.

— Тоже не спится?

Я вздрагиваю и поворачиваюсь: Чума наблюдает за мной, его бледно-голубые глаза светятся в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы отеля. В отличие от Виски, который выглядит так, будто во сне его сбил грузовик, Чума кажется абсолютно собранным, несмотря на то, что находился в горизонтальном положении меньше четырех часов.

— Мое тело думает, что пора начинать точить коньки, — шепчу я, не желая будить Виски. — Издержки профессии после жизни в технических туннелях.

— Циркадные ритмы удивительно устойчивы, — тихо соглашается Чума. — Даже когда исчезают факторы среды, которые их сформировали.

Только Чума мог превратить бессонницу в научную дискуссию. Ему повезло, что его холодная, сухая манера говорить достаточно сексуальна, чтобы не бесить.

— Это твой способ сказать «да, отстой»? — спрашиваю я с легкой улыбкой.

Уголок его рта дергается вверх.

— Вроде того.

Какое-то время мы лежим в уютной тишине, оба стараясь не разбудить спящего гиганта между нами. Виски слегка шевелится, что-то недовольно бормочет себе под нос, а затем снова возвращается к своему глубокому дыханию.

— Он разговаривает во сне, — замечает Чума.

— Ты заметил? — спрашиваю я.

Он бросает на меня настороженный взгляд.

— Знаешь, — осторожно говорю я, — я удивлена, что вы двое на самом деле не вместе.

Чума замирает.

— С чего ты взяла, что мы должны быть вместе?

— Ты серьезно? — я стараюсь говорить тихо, но не могу скрыть недоверия. — Напряжением между вами можно питать небольшой город. А прошлая ночь... — я замолкаю, вспоминая, как они прикасались друг к другу, отчаянный голод в их глазах.

— Прошлая ночь была реакцией на твои феромоны течки, — говорит Чума, снова возвращаясь к своему клиническому тону. — Не более чем биология.

— Чушь собачья.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня; его брови взлетают вверх от моей прямолинейности.

— Можешь врать себе сколько угодно, — продолжаю я, — но не ври мне. Я видела, как ты на него смотрел. Как он смотрел на тебя. Это была не просто биология. Или то, что произошло между нами тремя, для тебя тоже просто биология?

Потому что, если да, я хочу это знать.

Чума молчит так долго, что я начинаю думать, что он вообще проигнорирует мое наблюдение. Когда он наконец заговаривает, его голос едва слышен.

— Конечно нет. Ты омега. Это... другое, — осторожно говорит он. — А то, что есть между мной и Виски, — это сложно.

— Как и всё, что имеет значение.

— Он альфа. Я альфа. Мы товарищи по стае. Практически братья, на самом деле. Я его даже не выношу половину времени, — бормочет он.

Я поворачиваюсь на бок лицом к нему, изучая резкие черты его лица в полумраке.

— Правда? — спрашиваю я, поморщившись от явного сомнения в своем голосе. Я надеялась, что будет не так очевидно, что я не верю ни единому его слову.

Снова долгое молчание. Я практически вижу, как он взвешивает свои слова, решая, какую часть правды готов раскрыть.

— Мы с Виски... ходим кругами друг вокруг друга уже много лет, — наконец признает он. — Ни один из нас не хотел признавать, что это значит. Или что это могло бы значить.

— Почему нет?

— Потому что признание этого всё бы изменило. А перемены — это... — ему тяжело дается это признание. — Тяжело для меня.

— Перемены тяжелы для всех. Но это не значит, что они того не стоят.

— Тебе легко говорить, — произносит он своим фирменным тоном, настолько сухим, что от него скребет в горле. — Ты уже нажала ядерную кнопку перемен.

Я фыркаю.

— Да уж, иногда взорвать свою жизнь — единственный способ её спасти, — говорю я себе под нос.

Чума обдумывает это, изучая мое лицо.

— Ты всё еще не уверена, что свободна, — мягко говорит он. Это утверждение. Не вопрос.

— Я всё еще пытаюсь это понять, — я плотнее кутаюсь в худи Призрака, черпая утешение в его стойком запахе. — Но я знала, что не смогла бы продолжать жить так, как жила. Даже если бы это означало потерять всё, чего, как мне казалось, я хотела.

— А теперь?

— Теперь я учусь понимать разницу между тем, чего я хотела, как мне казалось, и тем, что мне действительно нужно.

— И что же это?

— Выбор, — говорю я без колебаний. — Свобода принимать собственные решения, даже если они ошибочны, — я делаю паузу, затем добавляю: — Особенно если они ошибочны.

Чума медленно кивает; в его глазах мелькает понимание.

— Тебе никогда этого не давали.

— Никто и никогда ничего мне не давал, если это не служило их собственным целям. Особенно когда дело касалось альф, — горечь в моем голосе удивляет меня саму. Я думала, что проработала большую часть своего гнева, но, видимо, он всё еще здесь, кипит прямо под поверхностью. — Я продолжала думать, что если буду стараться сильнее, если буду лучше, то всё наладится.

— Это не твоя вина.

— Я знаю это. Интеллектуально. Но знать что-то и чувствовать это — разные вещи.

Чума мгновение молчит, затем спрашивает:

— Поэтому ты сомневаешься насчет стаи? Насчет того, стоит ли нам доверять?

Его проницательность застает меня врасплох.

— Может быть. Трудно доверять собственным суждениям, когда они так эффектно подвели меня в прошлом.

— Твои суждения тебя не подводили. Тобой манипулировал тот, кто явно сделал своей целью подорвать твою уверенность в себе и независимость. Это не одно и то