Охотясь на злодея - Рина Кент

Его лицо слишком распухшее и покрытое кровью, один глаз заплыл, губы разбиты и покрыты красной коркой.

Я почти не узнаю его.

Это не он.

Мой Юлиан – это хаос, облаченный в плоть, сила природы с громом в голосе, огнем в венах и неукротимым всплеском энергии.

Он просто не может быть… таким.

Я моргаю дважды, но картинка перед моими глазами не исчезает. Я бросаюсь к нему, сердце подскакивает к горлу.

Пистолет выскальзывает из моей руки, когда мои колени с силой ударяются о пол. Я не чувствую удара. Я не могу чувствовать ничего, кроме него.

— Юлиан, — хриплю я сорванным голосом. — Блять. Юли…

Я нежно прикасаюсь к его лицу дрожащими пальцами, до ужаса боясь, что он рассыпется в моей ладони. Он не двигается. Его кожа холодная.

Слишком холодная. Я прижимаюсь ухом к его рту, все внутри меня замирает.

На несколько секунд я перестаю дышать, задерживая воздух в легких и игнорируя хаос снаружи, пока вслушиваюсь.

Что, если Ярослав убил его? Почему я раньше не пришел?

Почему…

Один неровный вдох наполняет мое ухо, затем другой.

Поверхностный и хрупкий, но он есть.

Он жив.

Звук вырывается из моего горла. Не знаю, что это – облегчение, ярость, горе – возможно, все вместе. Мои губы дрожат, когда я беру его на руки так осторожно, как только могу. Он издает едва слышный стон, его голова бессильно падает мне на плечо. Кровь просачивается сквозь мою рубашку, горячая и липкая.

Но это значит, что он здесь. Он жив.

Сокрушительное чувство вины и тоски разрывает мою кожу. Мне не следовало отпускать его прошлой ночью. Если бы я его задержал, если бы вылез из своей головы и просто выслушал его, то не нес бы сейчас его едва живое тело.

— Прости меня, малыш, — шепчу я ему в волосы, нежно поглаживая их, потому что он любит, когда я так делаю. — Останься со мной, хорошо? Я вытащу тебя отсюда.

Я закидываю его себе на спину и хватаю за запястья. Он будто стал тяжелее, почти как мертвый груз. Мой позвоночник кричит от боли, когда я поднимаюсь на ноги, но мне плевать. Я бы взвалил на себя тяжесть всего мира, если бы так смог вытащить его отсюда.

— Я держу тебя, — бормочу я, хотя он меня не слышит. — И всегда буду тебя держать.

Нам удалось уехать без каких-либо потерь.

Затем я привез Юлиана в Россию в частное поместье моих дядей в Усть-Коксе, расположенное глубоко в Алтайских горах Южной Сибири.

Оставлять его в Штатах было попросту небезопасно ни для него, ни для моих родителей. О том, чтобы отвезти его в Нью-Йорк, не было и речи, так как именно там Ярослав стал бы искать его в первую очередь. Россия же, по иронии судьбы, безопаснее.

Особенно в резиденции моих дядей, которая спрятана от чужих глаз и не отмечена ни на одной карте, полностью поглощенная сосновыми лесами с горным воздухом, от чистоты которого пробирает до костей.

Получается, наша с Юлианом история замкнулась в круг – мы снова оказались в горах.

Я улыбаюсь, держа Юлиана за руку, пока он спит в комнате, которую предоставили ему мои дяди.

Прошло два дня с тех пор, как мы приехали сюда, а он до сих пор не пришел в себя.

Личный врач дяди Антона сказал, что Юлиан в порядке настолько, насколько позволяют его обстоятельства.

По его словам и словам врача, который был с нами на борту частного самолета, Юлиан получил несколько серьезных травм. Два сломанных ребра – одно сломано, во втором трещина – а также сильные ушибы грудной клетки. Ему зафиксировали ребра, но нужно будет избегать любых сильных ударов или напряжения по крайней мере от четырех до шести недель.

На спине и туловище у него несколько неглубоких рваных ран. Внутренние органы целые, но пришлось наложить несколько швов. Еще легкое сотрясение мозга, разбитая губа, один заплывший глаз и обезвоживание от потери крови. Жизненные показатели стабильны. Врач восстановил ему водный баланс и назначил антибиотики. А еще добавил, что со временем и отдыхом он оправится от физических повреждений.

Но а как же ментальная боль?

Реальность, в которой его собственный отец избил его до полусмерти только потому, что того не утроили его сексуальные предпочтения?

Почему мы живем в мире, где такое вообще возможно?

— Прости, что опоздал, — я подношу его руку к своему лицу, прижимая ладонь к щеке. — И я не только про то, что произошло два дня назад, а вообще за все, малыш. Прости, что мне понадобилось четыре года, чтобы спасти тебя от этого человека.

Мне нужно было забрать его еще в тот момент, когда я увидел, как в лагере его избивал отец. И когда меня выгнали из больницы, я не должен был его оставлять.

Как и сейчас, мне следовало просто похитить его и спрятать от всего мира.

Может, тогда я бы не чувствовал, будто мое сердце вырвали из груди, когда вижу его таким сломленным

И страдающим от боли.

Может, мы могли бы уже быть вместе, не будь я таким трусом, который просто наблюдал издалека и жил в отрицании.

Если бы не строил стену между нами, когда мы могли сблизиться.

Когда я не отвечал на его видео, хотя сохранял их в телефоне и пересматривал с религиозной преданностью.

Если бы я просто… был рядом с ним, как он всегда был рядом со мной.

Он шевелится, и я выпрямляюсь, когда его глаза открываются, – расфокусированные, потерянные. Его левый голубой глаз сейчас не так сильно заплыл, но синяк вокруг него темно-синий, почти черный.

— Юлиан? — я нежно глажу его по волосам. — Ты меня слышишь?

Он моргает несколько раз и лежит неподвижно несколько секунд, как будто не понимает, что происходит. Неужели сотрясение настолько сильное…

Он тянется ко мне рукой, но в тот момент, когда касается моей щеки, его здоровый глаз расширяется, и он опускает руку обратно.

Мне это не нравится.

Обычно он не может перестать прикасаться ко мне, так почему он выглядит так, словно его поймали на чем-то преступном?

Он внезапно приподнимается, а затем громко стонет, вероятно, из-за боли в ребрах, поэтому я хватаю его за плечи и помогаю лечь обратно.

— Не двигайся, у тебя