Порочный грешник - М. Джеймс

— Я уважал тебя, когда ты была моей пленницей, — тихо говорит он. — Но где-то по пути я влюбился в тебя.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я смотрю на него снизу вверх, пытаясь найти на его лице хоть какой-то признак того, что он лжёт, что это какая-то манипуляция. Но его глаза совершенно искренние, в них такая уязвимость, какой я никогда раньше не видела.

— Я знаю, что согласился дать тебе развод, когда всё это закончится, — быстро продолжает он, словно боится, что я помешаю ему сказать то, что он должен был сказать. — Я знаю, таков был наш уговор. Но, Бриджит, я не могу потерять тебя снова. Я не могу пережить то, что пережил сегодня, думая, что ты можешь уйти навсегда. Я знаю, что должен отпустить тебя после этого, но я не могу...

Он прерывисто вздыхает, и я понимаю, что моё молчание заставляет его нервничать. Цезарь Дженовезе, человек, который, не моргнув глазом, расправляется с соперничающими криминальными авторитетами, нервничает из-за меня.

— Я должен был сказать тебе раньше, — говорит он. — Я должен был сказать тебе до того, как дошло до этого. Но я боялся, боялся, что ты подумаешь, будто это просто очередной способ контролировать тебя, очередная ложь, чтобы держать тебя в ловушке. И, может быть, так оно и было вначале, но сейчас это не так. Это по-настоящему, Бриджит. То, что я чувствую к тебе, по-настоящему. Клянусь, я готов поклясться чем угодно, что это так.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу произнести ни слова. В голове у меня каша, я пытаюсь осмыслить всё, что он только что сказал. Он любит меня. Цезарь любит меня.

Дело в том, что, кажется, я тоже его люблю.

Кажется, я влюбилась в него в тот день, когда он попросил меня показать ему мой мир. Когда он ел дешёвые хот-доги, катался на коньках и гулял со мной по пляжу. Когда он увидел мой дом и почувствовал себя как дома, а не испытал отвращение, потому что мой дом был намного меньше и хуже его собственного.

Я увидела его с другой стороны. И я до сих пор не знаю, как наши кусочки пазла складываются в единую картину, но всё это заставило меня захотеть найти способ их соединить. Узнать, как любить его и позволить ему любить меня, не теряя себя. Даже если это означает споры, отстаивание своей позиции и постоянные попытки во всём разобраться… я хотела попробовать. Как я ему и сказала.

И, возможно, дело было ещё и в сегодняшнем вечере, когда я часами сидела в том кресле, совершенно уверенная, что он придёт за мной. Не потому, что он владеет мной, не из-за моей беременности, а потому, что он хочет меня. Такую, какая я есть, такую неряшливую, такую бесхитростную и простую, какой я могу быть.

— Бриджит? — Его голос звучит неуверенно, и я понимаю, что слишком долго смотрела на него, ничего не говоря.

Прежде чем я успеваю найти слова, чтобы рассказать ему о своих чувствах, Тристан откашливается.

— Это очень трогательно, но, может быть, вы закончите этот разговор позже. Нам нужно двигаться, Цезарь. Пребывание здесь никому не поможет, и у нас есть несколько раненых. Ничего смертельного, но я уверен, что мужчины хотели бы, чтобы им наложили швы и отправили домой. Ты же знаешь, Цезарь, что лучше не задерживаться.

Нам нужно уходить. Я знаю это, чувствую настойчивость в словах Тристана и напряжение, охватившее Цезаря. Но я не могу перестать думать о признании Цезаря, о словах, которые я так и не успела ему сказать.

Он любит меня. И я думаю… нет, я знаю, что тоже люблю его.

Цезарь кивает и начинает вести меня к двери, но я на мгновение сопротивляюсь.

— Цезарь, то, что ты сказал раньше…

— Нам не нужно сейчас об этом говорить, — быстро отвечает он, ошибочно приняв мою нерешительность за отказ. — Я знаю, что это много для тебя и тебе нужно время, чтобы подумать…

— Нет, — перебиваю я, хватая его за руку. — Я не это хотела сказать.

В его глазах мелькает надежда, но прежде чем я успеваю продолжить, Тристан снова нетерпеливо откашливается.

— Не хочу прерывать ваш разговор, но нам правда нужно идти. Ради всего святого, Цезарь…

— Хорошо! — Цезарь перебивает его раздражённым голосом. — Отлично. Пойдём. Поговорим, когда вернёмся домой, — добавляет он, понизив голос. В его взгляде всё ещё теплится надежда, как будто он цепляется за мысль, что я скажу то, что он хочет услышать.

И это так. Но, может быть, нам лучше поговорить об этом позже, когда мы будем в безопасности. Когда мы будем дома.

Цезарь обнимает меня одной рукой, пока мы спускаемся по лестнице и идём через склад. По полу разбросаны тела людей Матвея, убитых отрядами Цезаря и Тристана. В воздухе пахнет порохом и кровью, и я радуюсь, когда мы наконец выходим на прохладный ночной воздух.

Прямо за дверью — лабиринт из черных внедорожников и вооружённых людей. Люди Цезаря и Тристана работали сообща, чтобы найти меня. При этой мысли я ощущаю странное тепло в груди. Может быть, после этого у Цезаря дела пойдут лучше, а не хуже.

— Миссис Дженовезе. — Ко мне подходит новый начальник службы безопасности Цезаря. — Вы ранены?

— Я в порядке, — заверяю я его, хотя у меня, скорее всего, останутся синяки от стяжек и наручников.

— А что с жертвами? — Спрашивает Цезарь.

— С нашей стороны двое погибших, несколько раненых. У команды Тристана тоже есть раненые. Выражение лица Круза мрачное. — Все люди Матвея, которые были здесь, мертвы.

Цезарь мрачно кивает.

— Доставьте наших раненых к дежурному врачу. Я хочу, чтобы здесь была проведена полная зачистка, никаких доказательств нашей причастности.

— Уже приступаем, босс.

Когда мужчины уходят координировать зачистку, Цезарь поворачивается к Тристану.

— Без твоей помощи ничего бы не вышло. Я у тебя в долгу.

— Ты мне ничего не должен, — отвечает Тристан, но в его голосе меньше враждебности, чем обычно. — У тебя были свои причины. На твоём месте я бы тоже себя подозревал. Я могу это понять, даже если мне это чертовски не нравится.

— Прошу прощения за недоразумение. — Цезарь протягивает руку. — Мир?

Тристан мгновение смотрит на протянутую руку, затем крепко пожимает её.

— Перемирие. Но, Цезарь, если ты ещё когда-нибудь будешь угрожать мне...

— Я не буду. Даю тебе слово.

В этом рукопожатии есть что-то почти церемониальное, как будто мы являемся