Порочный грешник - М. Джеймс

— Все люди Матвея мертвы или разбежались?

— Все мертвы или разбежались. Угроза миновала, босс. Полностью.

Я киваю, пытаясь осмыслить эту информацию сквозь пелену обезболивающих. Матвей Слаков мёртв, его план мести провалился, не успев разрушить всё, что я построил. Непосредственная угроза для Бриджит и нашего ребёнка миновала.

Но это не отвечает на вопрос, который не даёт мне покоя с тех пор, как я потерял сознание.

— Круз, — осторожно говорю я, — в фургоне, после того как в меня выстрелили. Бриджит… она что-нибудь сказала?

Его лицо слегка смягчается.

— Она была с вами всю дорогу, босс. Не хотела, чтобы кто-то ещё приближался к вам. Она была... — Он замолкает, подбирая нужные слова. — Она была очень расстроена.

Это не ответ на мой вопрос, но всё же что-то. По крайней мере, она была достаточно неравнодушна, чтобы расстроиться. Неясно, действительно ли она сказала мне, что любит меня, или мне это привиделось в бреду.

Через несколько минут входит доктор Эркли, проверяет мои жизненные показатели и осматривает повязку на плече.

— Вам очень повезло, мистер Дженовезе. Пуля не задела ни одну из основных артерий и органов. Она прошла навылет через мышцу и вышла через спину. Вам будет больно несколько недель, но необратимых повреждений не будет.

— Когда я смогу вернуться домой?

— Я бы предпочла оставить вас здесь ещё на день или два…

— Когда я смогу вернуться домой? — Повторяю я, стараясь говорить твёрдо, несмотря на слабость.

Доктор Эркли вздыхает.

— Сегодня днём, если пообещаете вести себя спокойно. Никаких физических нагрузок, никакого поднятия тяжестей, и нужно следить, чтобы рана была чистой и сухой.

— Хорошо.

Она не выглядит полностью убеждённой, но она имела дело с достаточным количеством мафиози, чтобы понять, что лучше не спорить со мной, когда я принимаю решение. После ещё одного часа обследований и смены повязок мне, наконец, разрешают уйти.

Поездка обратно в пентхаус кажется бесконечной. Каждый ухаб на дороге вызывает новую боль в моём плече, и я ловлю себя на том, что сжимаю дверную ручку сильнее, чем это необходимо. Всё, чего я хочу, это увидеть Бриджит, убедиться, что с ней действительно всё в порядке, и узнать, было ли то, что я помню о фургоне, правдой или я просто выдавал желаемое за действительное.

Круз помогает мне дойти до лифта, но я отмахиваюсь от него, прежде чем мы поднимаемся на этаж пентхауса. Я могу идти сам и не хочу, чтобы Бриджит видела меня слабым или беспомощным. Она и так через многое прошла.

Когда я вхожу в пентхаус, там царит тишина, а сквозь окна от пола до потолка льётся послеполуденный солнечный свет. Я ожидаю увидеть Бриджит в постели, как и велел врач, но спальня пуста.

— Бриджит? — Зову я, стараясь, чтобы в голосе не слышалось беспокойство.

— Я здесь! — Её голос доносится из гардеробной, и я иду на звук.

Я вижу, как она стоит перед зеркалом в полный рост в простом зелёном платье, которое подчёркивает цвет её глаз. Она застёгивает молнию сзади, но останавливается, увидев меня в отражении.

— Цезарь. — Она оборачивается, и я вижу облегчение на её лице и что-то ещё, что-то похожее на любовь.

— Ты дома.

— Я дома. — Я опираюсь на дверной косяк, отчасти потому, что всё ещё слаб, а отчасти потому, что мне нужна опора, чтобы стоять на ногах, когда она так на меня смотрит. — Что ты делаешь? Врач сказал, что тебе нужен постельный режим.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

— Сегодня утром мне позвонили из больницы, и мы обсудили мои симптомы, которых у меня не было. Доктор Эркли сняла с меня все ограничения, больше никакого постельного режима. Мы с ребёнком совершенно здоровы.

Меня переполняет облегчение, когда я слышу это и вижу её такой, явно в отличной форме, несмотря на всё, что произошло.

— И ты одевалась, потому что...?

— Потому что я собиралась навестить тебя. — Она делает шаг в мою сторону. — Я больше не могла оставаться здесь одна, не зная, как ты, не имея возможности убедиться, что с тобой всё в порядке.

В её голосе звучит что-то уязвимое и открытое, чего я раньше не слышал. Это придаёт мне смелости задать вопрос, который не даёт мне покоя.

— В машине, — тихо говорю я, — после того, как в меня стреляли. Ты помнишь, что ты мне сказала?

Её щёки краснеют, но она не отводит взгляд.

— Я помню.

— Ты это серьёзно? — Я чувствую, как моё сердце бьётся о рёбра. Я боюсь ответа, но мне нужно знать.

Какое-то время она не отвечает. Она просто смотрит на меня, и я вижу, как она набирается смелости, чтобы сказать то, что должна сказать.

— Я не шутила, — наконец шепчет она.

Чувство, охватывающее меня, настолько сильное, что у меня кружится голова. Или, может быть, это из-за потери крови. В любом случае, мне приходится крепче ухватиться за дверной косяк, чтобы не покачнуться.

— Цезарь, ты в порядке? Ты выглядишь бледным…

— Я в порядке, — заверяю я её, но она уже направляется ко мне, её ладони порхают по моей груди и предплечьям, словно она проверяет, нет ли новых травм.

— Тебе не следует стоять. Пойдём, отведём тебя в постель.

Она берет меня за здоровую руку и ведёт к кровати, и я позволяю ей. Не потому, что мне нужна помощь, а потому, что мне нравится, когда она рядом, нравится чувствовать её заботу обо мне. И кроме того… Я совершенно счастлив позволить ей затащить меня в постель, даже если не уверен, что многое произойдёт, когда мы окажемся там.

— Бриджит, — выдавливаю я, когда мы подходим к кровати, — то, что ты сказала в машине...

— Я должна была сказать тебе раньше. — Она помогает мне сесть на край матраса, а затем садится рядом, положив руку мне на колено. — Когда ты рассказал мне о своих чувствах на складе, я должна была сказать тебе тогда.

Я всё ещё чувствую, как бешено колотится моё сердце.

— Почему ты этого не сделала?

Она долго молчит, глядя на свои руки.

— Потому что я боялась, — наконец признаётся она. — После того, как мы начали встречаться, после всего, через что ты заставил меня пройти в самом начале, я боялась довериться этому чувству. Боялась довериться тебе, или себе, или тому, что я чувствовала. Я говорила себе, что это Тристан помешал, и нам нужно было идти, и я просто хотела подождать подходящего момента, но на самом деле я просто думала,