В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

А не вот это вот все.

Мои мозги услужливо забыли, как мне страшно было тогда — наедине с парнем, что задался целью меня уничтожить. Испортить. И поиметь. И я бросилась на амбразуры, спасая собственную шкуру, а теперь трусливо прятала голову в песок, надеясь, что кто-то позабудет мой долг.

Пожалеет.

Простит.

И мне не придется платить по счетам, которые я собственноручно подписала. И, разумеется, можно было бы отказаться от всего сейчас. Можно же? Наверное…

Но кто я после этого тогда буду?

Дешевка, которая слова своего сдержать не может.

А еще жалкая гуппи, которую сожрала даже не более крупная рыба. А банальный страх и трусость.

М-да…

— О чем задумалась? — снова выдернул меня из прогорклых мыслей голос отца, когда мы после примерки уже сидели в мишленовском ресторане, давясь крошечными морскими гадами на гигантских тарелках. Почему-то, как никогда, хотелось жареной картошки со скумбрией или малосольными огурцами.

А еще плакать.

Почему? Не знаю…

"Он любил Лолу, как одержимый! До невменоза…"

Эти слова Сафоновой набатом и нон-стопом гремели в моей черепной коробке. А перед глазами стоял, как приколоченный раздражающе прекрасный образ ненавистного Царенова, который четыре долгих года отравлял мне жизнь и все только ради того, чтобы достать девушку, которой он был совсем не нужен. И вдруг так отчаянно заскулило что-то за ребрами. Завыло. Протяжно и обреченно.

"Тебя он автоматом приписал в неизменные жертвы, банально потому, что ты была сестрой Стаса по отцу и трахнув тебя, он бы мог хоть как-то утереть нос своему врагу…"

Я скривилась. И заставила себя улыбнуться, насилуя лицевые мышцы.

Потому что, наверное, только сейчас поняла, что все мои усилия были напрасны. Мне просто нужно было элементарно дождаться, когда Толмачева выкинет перед Цареновым белый флаг. И не портить себе жизнь.

Ведь дело было не во мне.

А в ней.

Она была ему нужна. А я — нет.

Никогда…

— О том, возможно ли все переиграть? — честно выдохнула я, но тут же напоролась на прищуренный взгляд отца, которому совсем не понравились эти в шутку сказанные слова.

— Марьяна, даже не думай об этом. Поняла? И говорить на эту тему более не смей. Я ради тебя поставил на кон все, что у меня было. Все, слышишь? Если взбрыкнешь или начнешь исполнять, знай — я этого не потерплю. И очень быстро забуду, что ты моя дочь.

— Пап, ты чего? — охнула я, но Когана уже было не остановить.

— Я? — резко изменился он в лице и рассмеялся. — Ничего, просто предупреждаю тебя на берегу, девочка моя, что со мной лучше дружить, чем быть врагами.

Я отвела взгляд. Кивнула. А Константин Рудольфович очень быстро перевел тему разговора на насущные дела, давая мне расклад по тому, что должно было случиться уже в ближайшие выходные.

То есть, всего через два дня. Я его слушала вполуха. Зависла на своем отражении в темноте панорамного окна. Вглядывалась в сгущающиеся сумерки холодного столичного лета и чувствовала внутри себя тотальную апатию. Радость от сданной сессии вспыхнула, как спичка, и сгорела раньше, чем я успела ее посмаковать.

И свобода от многолетнего прессинга Царенова почему-то осела на языке не восхитительными пузырьками искрящегося шампанского, а отчетливым привкусом пепла.

Может быть, именно поэтому я была абсолютно безучастна к тому, что происходило дальше.

К тому, что отец сообщил матери, что мы просто вместе едем в отпуск.

К тому, что в день "Х" в аэропорту мы прошли по выделенному VIP-коридору.

К тому, что сели в частный бизнес-джет, где, кроме меня и отца, больше не было никого.

— А остальные как же? — не очень-то интересуясь этой темой, скорее для галочки уточнила я.

— Летят на место выделенными рейсами. Двумя самолетами.

— Вау…, — без особого энтузиазма произнесла я и, кажется, еще больше потухла, понимая, что это все.

Дороги назад уже не будет.

— А "на место" — это где? — спросила я, когда самолет оторвался от земли и взмыл в небеса.

— Секрет, — подмигнул мне Коган и привычно погрузился в какие-то документы.

Я же только поджала губы и хмыкнула.

Черт с ним, пусть будет секрет.

И так, и эдак — мне плевать!

Марьяна

— Нам лететь всего 4 часа. Сейчас перекусим, а потом девчонки тобой займутся, — не поднимая на меня глаз, нарезал план отец, а я перевела на него вопросительный взгляд.

— Девчонки? — покрутила я головой и только сейчас увидела две неприметные фигуры, что сидели в самом конце салона, одетые в белоснежную стильную униформу.

Сначала я их приняла за стюардесс. Теперь же понимала, что это работницы высокорангового салона красоты. М-м-м, вау!

Началось в деревне утро…

— Ага. По прилете нужно будет отснять материал, так сказать, на память. Ну и, чтобы никто не усомнился в том, что ты — настоящая невеста.

— И что нужно будет сделать? — прищурилась я на один глаз.

— Да ничего такого, по сути, — пожал плечами Коган, — лишь позировать и улыбаться.

— С женихом? — вытянула я губы трубочкой, чувствуя, как внутри меня все протестующе стонет.

— Нет, только ты одна.

Фух!

— Супер…

Константин Рудольфович поднял на меня свои стальные, холодные до жути глаза. Посмотрел въедливо и с явной претензией. Но ничего не сказал. Так, только что-то пробурчал непереводимое одним лишь взглядом и снова вернулся к чтению своих драгоценных документов.

Да и я тоже отвернулась, слепо смотря в иллюминатор и не замечая вокруг себя ровным счетом ничего. Ни атмосферы изысканной роскоши этой дорогущей консервной банки с крылышками, что несла нас неведомо куда. Ни мягкости своего кожаного кресла. Ни легкой классической музыки, льющейся из динамиков.

И аппетита я тоже не чувствовала.

Кишки скрутило вдруг резко и неотвратимо. А на меня накатило такое непередаваемо-явственное ощущение надвигающегося лютого звездеца. Женская то была интуиция или нет. Я не знала. Но мои ладони вспотели, а за ребрами сердце заметалось в панике, будто бы умоляя меня встать и выпрыгнуть с этого самолета к чертовой матери.

Но я продолжала обреченно сидеть на своем месте, понимая абсолютно четко, что я сама себя загнала в эту западню…

Сама!

— Поешь, дочь. Сегодня будет очень долгий день, — вырвал меня из муторных и болезненных мыслей голос отца, а я только сейчас заметила, что нам подали обед. Шикарный, как и все тут: тарталетки с подвыпердвертом, какая-то мудреная рыба, малюсенькие бутербродики из всякой всячины и ягоды в белом шоколаде.

— Вау! А пыль в глаза будет или это уже слишком? — хмыкнула я, но отец не