В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

И до сих пор это делал, не считаясь с моими желаниями.

Я была для него лишь бездушным куском мяса. Точно таким же, как когда-то и Юрка Сафонов, и Лола Толмачева, которой он изменял направо и налево. На которую поднял руку, когда она посмела пойти против его желаний. И которую Каха опозорил, бросив в день свадьбы. А теперь низменно ее пользовал, зная, что влюбленная девушка банально не может сказать ему "нет".

Но я ведь могла.

Я не поддалась его чарам. Я знала этого парня, как облупленного. Я видела его нутро насквозь.

— Ты противен мне, Каха…, — передернула я плечами и зыркнула на него пренебрежительно.

— А ты мне нет, — рассмеялся он и легонько прикусил мою скулу, а меня будто бы молнией жахнуло.

Сильно. И прямо по кумполу.

С меня хватит! Я не игрушка!

И я больше не смогла корчить из себя равнодушную ко всему и вся ледяную скалу. Меня подорвало смесью отчаяния, злости и усталости. И я аккумулировала все силы, а затем подняла руки и оттолкнула от себя парня, рыча ему на апогее своего негатива:

— Да, пошел ты, Царенов!

Честно?

Я думала, что он снова ломанется ко мне, как одержимый психопат. Накинется с лобызаниями, принимаясь активно обмениваться со мной слюной. Само собой, распустит руки. Куда-нибудь пренепременно засунет их — в места, которые категорически под запретом.

Короче, в очередной раз доведет до ручки.

Но нет…

Вместо этого Каха удивил меня. Лишь отступил к стене, прижимаясь к ней спиной. Дышал часто и сбито. И жрал меня огненным взглядом…

А затем, словно звонкой и хлесткой пощечиной, обжег вопросом:

— Добилась своего, да?

Оп-па!

А мне дурно стало. Рука сама взметнулась к шее и сжала ее до предела. Где-то там же бесновалось и перепуганное сердце. Ну, потому что, я вдруг со всей ясностью поняла: он знает. Все! Абсолютно все. И явился поглумиться надо мной за это. Посмаковать продажу моей свободы. Потешить свое эго, что все это со мной произошло в его честь.

Сволочь!

Ведь оно все так и было.

И он продолжал…

— Нет, реально, мне даже интересно стало, Мара, насколько эпично ты пробила дно, м-м? Еще позавчера ты стонала подо мной и кончала на мои пальцы, а сегодня просто взяла и повесила на себя бирку со стоимостью? Вау! Вот это целеустремленность! И все ради чего? Ради того, чтобы банально утереть мне нос?

Я покачала головой и сложила руки на груди. Даже умудрилась усмехнуться, хотя внутри у меня рванула ядерная бомба, разнося меня в клочья. И я больше не видела перед собой этого несправедливо смазливого парня. Я смотрела на чудовище, из-за которого лишилась права выбора и возможности жить, дыша полной грудью.

А ему хоть бы хны!

Стоял. Скалился. И торжествовал, что хотя бы так заставил меня страдать.

— Представь себе, мир не вокруг тебя вращается, Каха, — просипела я надсадно, но нос задрала еще выше, чтобы он видел — я не сломлена им. Я живее всех живых, черт возьми…

— Еще можно все отыграть назад, малышка…, — он резко отлепился от стены и сделал ко мне широкий шаг. Но я тут же предупредительно выставила перед собой руки.

Боже, он безумен!

— Что еще мне сказать или сделать, чтобы ты от меня отстал? — зло процедила я, коря себя за то, что голос мой дрожал и срывался в истерику. И я не знала, на насколько еще бы меня хватило, если бы Царенов вдруг не кивнул мне и коротко не отчеканил:

— Только это.

Что было дальше?

Черт…

Я смутно помню. Все ведь случилось так быстро, но в то же время, как в замедленной съемке. Потому что Каха все-таки сократил между нами расстояние. И коротко меня поцеловал. Жарко. Жадно. С хриплым стоном.

А затем оторвался и пошел прочь, на ходу бросая мне лишь короткое пожелание:

— Удачи в новой жизни, Мара.

А осталась стоять разбитая и потерянная посреди гулкой тишины раздевалки. Затем, словно сомнамбула сдернула с крючка свою куртку, накинула ее на себя и двинула прочь из института. И удивленно охнула, когда уже на парковке передо мной выросла поджарая фигура Астахова, о существовании которого я напрочь позабыла.

Я вся была насквозь пропитана тлетворным влиянием другого парня.

Того самого, который прямо сейчас стоял в паре десятков метров от нас, уперевшись задницей в капот своей машины. И смотрел на нас.

В упор!

А у меня все внутренности в морские узлы скрутило от этого его тяжелого, препарирующего взгляда. И я уж было перепуганной птицей рванулась прочь, подальше от Никиты, но в следующее мгновение удивленно моргнула. Потому что Каха лишь коротко усмехнулся, отдал мне под козырек, а затем сел в автомобиль.

И просто уехал.

А я в нерастворимый осадок выпала моментально. И закономерный, полный тотального удивления вопрос сам вырвался из меня вместе с кивком в сторону удаляющегося от нас черного Гелендвагена:

— Что это сейчас было?

Никита же спокойно пожал плечами и ответил, чем еще сильнее меня шокировал:

— Я же сказал, что Каха дал на тебя зеленый свет. Он больше не будет к тебе лезть, Марьяна. Никогда!

— Что? — все еще недоуменно переспросила я, не в силах свести под единый знаменатель очевидное с невероятным.

— Он самоустранился, — словно малому дитю растолковал новую реальность Никита, а затем кивнул в сторону своего автомобиля, — так что поехали, обмоем этот чудесный повод.

— Да…, — все еще заторможенно потянула я, пытаясь поймать за хвост опьяняюще прекрасное чувство долгожданного облегчения.

Но не смогла…

И пребывала в этом совершенно непостижимом мне состоянии весь оставшийся вечер. И совсем не слушала, что мне там вещал Никита Астахов, когда привел в очень милое, ламповое кафе и угостил чашкой кофе с профитролями. Кажется, он говорил, что несмотря на поведение моего сталкера, он не может продолжить общение со мной, так как на самом деле был влюблен в другую девушку.

И она вроде бы дала ему шанс, который он никак не может упустить.

А я все кивала бессознательно на его слова и чего-то бормотала на автопилоте о том, что благодарна ему за честность.

Потом мы ехали домой. Ник пытался поддержать со мной разговор, но я, явно будучи в состоянии аффекта, лишь кивала ему и отвечала односложно. А затем коротко попрощалась и побрела домой, пока не оказалась в тишине своей спальни. Там я замерла у окна и смотрела на то, как загораются вечерние огни столицы.

И стояла так, кажется, бесконечно